«Если отсутствующее время, – пишет она, – это время наших умерших, значит, ты уходишь вместе с ними в их отсутствующее время». Это то, что чувствуют пребывающие в трауре и что трудно объяснить другим, потому что тех, кто снаружи, это отпугивает и кажется им ненормальным, а внутри себя воспринимается как факт реальности.
Владислав Ходасевич берет под защиту Федора Сологуба, который регулярно накрывает стол для своей мертвой жены, и объявляет «пошлый рассказ о том, как Сологуб „ужинает в незримом присутствии покойницы“» ложью. Но ведь так оно и есть: мы все, «рядовые в громадной армии обездоленных», делим наш ежедневный хлеб с нашими умершими.
Джулиан Барнс: «Боннар не раз писал свою натурщицу / любовницу / жену Марту молодой обнаженной женщиной в ванне. Точно такой же изображал он ее и позже, когда она была уже не первой молодости. Не изменил он своему правилу и после ее смерти. Лет десять-пятнадцать назад некий искусствовед в рецензии на лондонскую выставку Боннара назвал это пристрастие „болезненным“. Уже тогда меня это резануло: я видел ситуацию диаметрально противоположной и совершенно нормальной».
Пребывающие в трауре живут как под наркотиками; возможно, тут даже уместно говорить о своего рода наркозависимости, потому что это измененное восприятие времени есть не что иное, как близость к нашим умершим, и, по сути, избавляться от нее мы не хотим.
Потому-то Дениз Райли и понадобилось обратиться к Орфею: «Если это застывшее время в самом деле было бы общим – с нашими умершими – временем, тогда твое вынужденное возвращение-восхождение в обычный поток времени означало бы именно то, что ты, как злосчастный Орфей, возвращаешься в одиночестве. Не состоит ли значимость этой истории в том, что мы остаемся в обществе наших умерших до тех пор, пока вдруг не
Пребывающие в трауре находятся в туннеле, в котором все их чувства анестезированы, и чувство времени тоже, а жизнь насильственно вторгается в этот туннель. «Позже настоящее переедет тебя, как локомотив».
В чем заключалась ошибка Орфея с точки зрения мифа? Чтó он мог/должен был сделать по-другому? Стоя в этом вновь пришедшем в движение потоке времени, чтó вообще он должен был бы или мог бы сделать? Он обернулся назад в надежде, что Эвридика тоже будет втянута в этот пробудившийся временнóй поток, как произошло, вопреки его воле, с ним. Могли ли эти двое всегда оставаться на пороге, не вполне здесь и не вполне там? Собственно, пребывающие в трауре так и живут: время от времени они оказываются на этом пороге, и это ощущается как единственное правильное для них место. Но – время дергается, совершает прыжки, ползет, дрожит, трепещет.
И снова Дениз Райли: «Ты и не идентичен с твоим умершим, но и не полностью отделен от него».
Я начала во всем, что читаю, искать следы этого особого отношения между пребывающими в трауре и временем.
Михаил Рыклин пишет в «Книге об Анне», что наручные часы его жены, которая покончила с собой, бросившись в холодные воды Шпрее, остановились на двенадцати часах и что «часы с остановившимися стрелками еще несколько месяцев продолжали отбивать ритм. И трудно было избавиться от ощущения, что ее сердце еще бьется…»
«Выпасть из времени» – так называется книга Давида Гроссмана, которая посвящена его павшему на Ливанской войне сыну и представляет собой поэму, составленную из голосов родителей умерших детей.
Одна женщина, мать мертвой девочки:
Дениз Райли замечает, что – в отличие от сирот и вдов(цов) – для родителей умерших детей специального обозначения не существует. Эти люди, не имеющие обозначения в человеческой речи, в поэме Гроссмана «Выпасть из времени» ищут некое «там», где находятся их выпавшие из времени дети. Они подходят близко к границе «там», и она оказывается также и временем, которое их разделяет. Время умерших и время пребывающих в трауре почти смешивается. Но именно что «почти». Отец мертвого сына говорит:
15 января
Пространственно-временнáя дезориентация пребывающих в трауре ощущается ими самими так, как если бы они делили пространство и время с умершими.