…время не шло. Вокруг была жизнь – особенная, ставшая в стороне от всяких определений. Мы с Верой входили в нее без имени. Так я снова мог чувствовать Веру живой. Ночь была не темная и не светлая – скорее всего, какие-то довременные сумерки, в которых, пожалуй, было и видно, только все расплывалось; предметы становились бесформенными напоминаниями. Я шел вперед, не чувствуя движения: та же степь оставалась под ногами, тот же дождь и облака вокруг. Так, может быть, идет душа после смерти. Вера была со мной. Я знал, что иду по границе жизни и смерти и что эта граница – бессмертие.
Наверно, я долго плутал по степи, пока не вышел к реке. Ночь не темнела и не светлела. Я, кажется, падал и поднимался. Может быть, я возвращался назад. А мне казалось, что я иду прямо, как по ниточке, вытянутой в пространство.
Эта новелла была написана в 1946 году, а опубликована только в 2006-м. Несколько позже были опубликованы дневники Петрова, и тогда выяснилось, что его «Манон», которая, как казалось, вся создана «из вещества того же, что наши сны», – подлинная любовная история; смерть, о которой там идет речь, – действительная смерть, а состояние траура, похоже, описывалось в состоянии транса, сопровождавшего действительный траур. Сам Петров тем не менее рассматривал этот текст, который очень близок к его дневнику, как литературное произведение. И был прав – единственное надежное правило искусства состоит в том, что никаких правил для искусства не существует. Новелла Петрова нарушает все законы, она – аутентичное сообщение и вместе с тем дистанцированное и очужденное повествование.
Соотношение между искусством и жизнью оценивается по-разному.
Барнс удивляется, как сильно траур, который он описал в одном романе почти за тридцать лет до смерти жены, похож на собственный его траур, и испытывает писательские сомнения: не предчувствовал ли он тогда свою скорбь – задача, думает он, не в пример проще, чем изобретать подходящие чувства для выдуманного персонажа.
Один друг рассказывал, что побывал на спектакле знаменитого
Последний абзац в «Манон» Петрова стремится к возвышенному катарсису и к торжеству жизни над смертью, хочет быть укрепляющим дух заключительным словом:
Какая-то деревня оказалась рядом с дорогой. Я вошел в чужой дом, постелил шинель на голом полу и мгновенно уснул. Меня разбудили в пятом часу. Утро было холодное, чистое и прелестное. Солнце – высшее проявление и высшее торжество формы. С высокого берега реки Сосны я видел тропинки, поля и овраги, по которым бродяжил вчера.
Эти последние слова – аллюзия на первую песнь «Божественной комедии»: Данте заблудился в дремучем лесу, он поднимает глаза и видит солнце – «свет планеты, всюду путеводной». Это помогает ему превозмочь страх, он хочет подняться на гору и оборачивается вспять, озирая тропы своих ночных блужданий. Мы знаем, что путь наверх ему еще заказан, что сперва он должен будет пройти через ад и чистилище. Что рассказчик Петрова справляется с этим быстрее, чем Данте, означает, что он отклоняет какую-то важную задачу.
Его победа над трауром есть торжество смерти.
26 декабря
Мне не хватает присутствия Олега, который есмь?/есть?/еси я сама. Помимо моей любви к человеку, который жил, существует и эта моя любовь к тебе, какой ты есть или не есть сейчас, о котором я ничего не знаю.
29 декабря
Чего мне не хватает и в чем я нуждаюсь, относится к Олегу, который был со мной здесь. Олег теперешний – неизвестная величина, и по отношению к миру живых он совершенно пассивен. И беззащитен. Живые имеют абсолютную власть над умершими. Даже когда речь идет о наследии какого-то поэта. При подготовке двухтомного издания стихотворений Олега Валерий Шубинский и я можем принимать любые решения, касаются ли они последовательности расположения стихов, комментирования или передачи разговоров на основе наших воспоминаний.
13 января
Из записной книжки Олега 1989–1990 годов: «Время существует одновременно».