Арнфрид Астель (1933–2018) после смерти сына присовокупил его имя к своему и стал Хансом Арнфридом Астелем. В этом проявилась настоятельно ощущаемая совместность пребывающего в трауре и его умершего: разделяемое ими время не-вполне-«здесь»-и-не-вполне-«там»-бытия.
Я знала женщину, которая когда-то вместе с сыном Астеля жила в одной берлинской коммуне. Позже она навестила Астеля, чтобы рассказать ему, каким дружелюбным и предупредительным был по отношению к ней его сын (она тогда только приехала из западногерманской провинции и чувствовала себя неуверенно). Но потом она еще сказала ему: ей кажется, это очень плохо, что он присвоил имя своего сына, потому что тем самым он как бы похищает его индивидуальность. Если отвлечься от того, что это чудовищная бестактность по отношению к переживающему траур отцу, – можно ли хоть как-то понять ее логику? Эта женщина смотрела на ситуацию с точки зрения детей. Дети, которые защищают свои пространства свободы от родителей, отстаивая свою независимость, все равно, если они умерли, оказываются полностью зависимыми от пребывающих в трауре. Так получилось и с сыном Гёте, Августом фон Гёте, на чьей могиле на Протестантском кладбище в Риме его отец не пожелал запечатлеть имя сына, а только свое собственное: GOETHE FILIVS / PATRI / ANTEVERTENS / OBIIT / ANNOR[VM] XL / MDCCCXXX («Гёте сын / отцу / предшествуя / умер / в 40 лет / 1830»). Эта надпись шокирует и раздражает, однако Гёте, возможно, хотел таким образом обнять своего несчастного сына, приютить его под сенью собственной славы. Конечно, не только дети, а все умершие становятся нашей собственностью. Было ли ошибкой Орфея то, что он поверил, будто Эвридика всецело принадлежит ему?
А как это может быть иначе?
Стихотворения Астеля, посвященные умершему сыну, говорят о его трауре, а не о сыне, но становится очевидно, как сильно он ощущает сына частью самого себя.
Стихи остаются стихами Астеля, с его лаконизмом и его парадоксальным остроумием, теперь обращенным на состояние траура:
Новалис: «Иными средствами духовного воздействия в этом мире он [человек] пока не располагает».
Астель:
10 февраля
Тот, кто еще жив, продолжает находиться в каких-то отношениях со своим умершим, и эти отношения по-прежнему остаются зримыми только до определенной степени. Есть психотерапевты, которые консультируют людей, пребывающих в трауре, и они занимаются своими подопечными так, как если бы речь шла о семейной психотерапии. Они прорабатывают досье, которые люди на протяжении жизни мысленно составляют друг на друга, чтобы пребывающие в трауре могли освободиться от чувства вины и/или от старых обид. Другая сторона, умершие, – если бы они тоже могли слышать, о чем говорится на таких сеансах «семейной психотерапии», что бы они подумали? Узнали бы они много неожиданного для себя? Смогли бы прибавить к сказанному много неожиданного? Наверняка да.
18 февраля
Опять – абсурдное чувство, что траур усилился. К этому все чаще прибавляется отчаяние, признак жалости к себе. Это значит, траур стал эгоистичнее. Прежде я была полностью сосредоточена на Олеге. Теперь же и я сама в фокусе.
Рана есмь/еси я.
20 февраля
При первой встрече с историей Иова – как сначала у него все было отнято и его верность Богу подвергалась испытанию, а потом он снова все получает обратно, потому что, будучи праведником, одержал победу над дьяволом (в грубом изложении; собственно, там ничто не однозначно), – я подумала, что он получает обратно тех самых детей, которые умерли. Ибо как можно компенсировать смерть умерших детей иначе как вернув к жизни тех же самых детей? Я тогда сама была ребенком, а дети мыслят магически.
Но и теперь тоже. Этот будто бы счастливый конец истории Иова так же малоубедителен, как и хэппи-энд в истории Алкестиды. Имя Иова никогда не упоминается в связи с возмещением понесенного ущерба, а только в связи со страданиями: