Разговор о трауре полностью

Memento mori стало бы тогда не столько предостережением, сколько зовом: зовом Бесконечного (Левинас), зовом предков (Федоров), призывом к мятежу (Канетти). Будь то Левинас, который говорит о «По ту сторону сущности», Федоров, который хочет, чтобы все осуществилось в «посюсторонности», или Канетти, создающий метафорическую действительность искусства, которая представляет собой точку соприкосновения посю- и потусторонности, – все они выводят смерть из зоны молчания, но своим говорением не делают ее безобидной. Смерть – скандал и трагедия, и если она занимает какое-то место в повседневности, то это так же по-человечески, как являются проявлениями человечности любой скандал и любая трагедия.

17 декабря

Остается вопрос: как и перед кем можем мы отстаивать свое право на траур? Никто не отказывает нам в этом праве. Просто многое устроено так, что траур выглядит чем-то излишним, неудобным и бестактным.

Канетти: «Бывает, что мы ограничиваем себя умершими. Бывает, что мы раскрываем себя через умерших.

Первое ужасно, это приводило ко всякого рода несчастьям.

Второе спасет мир посредством сострадания».

23 декабря

Я много думала о смерти и читала о ней. Возможно, я поняла какие-то частности. Но смерть как таковую я не поняла. Гильгамеш тоже ее не понял. И даже Канетти – нет? И даже Левинас – нет? Из всего известного мне, что было сказано о смерти, слова Левинаса ближе всего к тому, что, по моим ощущениям, правильно: «Смерть – не наш мир. Она всегда представляет собой скандал и в этом смысле всегда трансцендентна по отношению к миру».

О трауре я думала и читала еще больше. Быть может, я поняла о нем еще больше частностей. И поняла траур как таковой еще меньше.

Гильгамеш, царь Давид и Эсхил тоже его не поняли.

25 декабря

Отвечая на простой вопрос, принадлежим ли Олег и я к Германии или к России (для одной публикации наших стихотворений), я вдруг запинаюсь и не знаю, как я должна написать: мы оба пишем на обоих языках или – писали. Это ощущается как требование, чтобы мы расстались.

27 декабря

Канетти: «Каждый знает того человека, который у него умер, но все живые остаются непознанными».

Нет, даже не так.

Олег, который всегда здесь, остается точно таким же близким и точно таким же закрытым, каким был всегда. Когда об умершем говорят: «…он хотел бы / не хотел бы того-то…» – это произвол, нарушающий автономию другого, который не может ни защитить себя, ни что-то поправить.

Олег есть в мире, в котором живу я. Человек, которым я была для Олега, умер в тот же момент, что и он. Я стою перед зеркалом и вижу в нем – ничто.

28 декабря

Ван дер Хейден пишет в конце своей книги, что они – его жена, его умерший сын и он – по-прежнему остаются втроем. С похожим чувством живем почти все мы – те, кто относится к «громадной армии обездоленных».

Барнс: «Парадокс скорби: если я пережил четыре года ее отсутствия, то лишь благодаря четырем годам ее присутствия».

Почти никто из принадлежащих к «громадной армии обездоленных», чьи книги я вновь и вновь перечитываю, не верит в новую встречу с умершим. Но за их неверием маячит «А все же…»

29 декабря

Из интервью с французским философом Аленом Финкелькраутом, который сожалеет, что не успел с достаточной последовательностью расспросить своего отца, пережившего Холокост, об этом жизненном опыте: «Я не верю в Бога. Но у меня есть некоторая надежда на то, что это можно исправить. Я надеюсь, что снова увижу моих родителей и смогу задать им вопросы. Правда, надо признать, это очень слабая надежда».

Ролан Барт цитирует Пруста, скорбящего по своей матери, чтобы иметь возможность произнести слова, которые сам он, собственно, произнести не может: «…по всей вероятности, души бессмертны и возможно их грядущее воссоединение».

К. С. Льюис пишет об ощущении, что его умершая жена находится рядом с ним, поверить которому он не отваживается: «Один из моментов прошлой ночи… <…>. Я не настолько безумен, чтобы засчитать этот опыт за доказательство чего бы то ни было».

Верил ли Новалис, вне своей поэзии, в мистический опыт, полученный на могиле невесты? «…Я сдунул могилу, как прах, перед собой – столетия были как мгновения – близость ее чувствовалась…».

Но – чтó мы вообще такое вне нашей поэзии.

Была ли Беатриче для Данте только необходимым орудием повествовательной техники?

31 декабря

Я знаю вдов, которые протестуют против этого слова, они говорят: я не вдова такого-то, я его жена. Они протестуют против признания смерти. Дениз Райли говорит о «родителях умерших детей». Можно быть и мужем умершей женщины (а не вдовцом), ребенком умерших родителей (а не сиротой). Дело в конце концов не в слове. Дело в том, чтобы не отказываться от своих умерших. Дениз Райли: всякий раз, когда она говорит, что ее сын умер, она воспринимает это как драматизирующую ее положение ложь или как неверность по отношению к сыну. Я сама и, думаю, многие другие пребывающие в трауре можем понять и подтвердить такое ощущение.