Поначалу смерть Другого была зеркалом собственной смерти. Гильгамеш из месопотамского эпоса осознает человеческую смертность, когда видит червя в ноздре своего мертвого друга Энкиду. Страх перед кишащим червями телом одолевает траур и сдвигает фокус внимания на собственную смерть.
Идзанаги бежит от гниющей Идзанами.
Гильгамеш отправляется в нижний мир, но не для того, чтобы вернуть оттуда друга, а ради собственного бессмертия. Он, правда, терпит неудачу и не может обрести даже вечную юность, потому что змея крадет у него волшебное растение, – но хочет великими деяниями добиться бессмертия по крайней мере для своего имени. Что ему и удается благодаря клинописи и глиняным табличкам. С тех пор как была расшифрована шумеро-аккадская письменность, он опять с нами. Рождение письменной культуры из страха перед смертью.
Смерть Другого – как начало поэзии. Масштаб траура Ахилла по Патроклу измеряется гомеровским гекзаметром.
Хуберт Фихте в своем эссе об «Илиаде» связывает начало поэзии с однополой любовью: «Первый большой целостный любовный роман в мировой литературе [имеется в виду «Илиада»] – это история любви между мужчинами; а еще прежде – фрагментарно – история
«Гомосексуальность будто бы направлена против Бога, а почему, объяснить это и на Западе, и на Востоке забывают; и верующий мог бы спросить: если Бог сотворил все, то он ведь, наверное, сотворил и любовь между мужчинами?
Гомер дает нам один намек:
гомосексуальность – это привилегия богов!»
С той поры, когда Хуберт Фихте написал это, прошло полвека. Сегодня гомосексуализм – уже не исключительное состояние, а просто один из видов любви, существующий наряду с другими. Я спрашиваю себя, чтó займет освободившееся место, ведь мир нуждается в исключительных фигурах. Пребывающие в трауре останутся в любом случае поблизости от богов (индейцы лакота, Ксения Петербургская).
Мне расплывчатые границы между полами, характерные для сегодняшнего мира, близки и понятны (однако в других сферах люди все больше настаивают на необходимости строго придерживаться той или иной «идентичности», что я все меньше могу понять; впрочем, нет ничего такого, из чего люди не сумели бы вывести вражду). Я знаю, со времени смерти Олега, что возраст, половая принадлежность и характер межличностных отношений для траура, этого исключительного состояния, никакого значения не имеют.
Ролан Барт регистрирует в своем трауре по матери (за которой он, когда она заболела, ухаживал) такую особенность, как смешение ролей: «…многие месяцы я был ее матерью. Словно бы я сам потерял дочь».
Первое умирание Орфея – это смерть Эвридики. Второе умирание, от рук справляющих свой ритуал женщин, он еще был должен предъявить человечеству, иначе он мог бы сразу и остаться в подземном мире, раз уж туда попал. Когда я, ребенком, прочитала пересказ мифа об Орфее, сцена, где его расчленяют менады, напугала меня еще больше, чем вторая утрата Эвридики.
7 декабря
Мифология – больше не мифология; это значит, что она пришла к нам как действительность: сегодня даже самые фантастичные представления, которые были связаны с осмыслением траура, становятся все менее фантастичными.
Египетский бог Осирис был убит своим братом. Его пребывавшая в трауре жена, Исида, нашла труп и зачала ребенка от умершего. – Сегодня мы знаем истории о законсервированной сперме, которая после смерти мужчины может оплодотворить женщину и дает умершему возможность получить потомство.
В том же мифе, далее: зачатый таким образом сын, Гор, дает мертвому отцу свой собственный глаз, чтобы тот его проглотил, после чего Осирис оживает.
Не ядро ли это, древнеегипетское, футуристических утопий Николая Федорова, какими они привиделись ему на излете XIX столетия?
8 декабря
Не своей экстраординарной скорбью тронул Орфей богов подземного мира, скорбь у всех одинаковая. А тем, что он умел петь.
Однажды, во время литературного фестиваля, пришло сообщение, что сын одного из присутствующих на нем поэтов погиб в результате несчастного случая. Поэт уже на следующий день сочинил и зачитал вслух стихотворение в память о своем сыне. Такая поспешность произвела тогда шокирующее впечатление. Сегодня я знаю, что каждый, пребывающий в трауре, действует почти бессознательно, отчаянно и не понимая на самом деле, чтó он в данный момент делает или говорит и почему.