Я тоже говорю и думаю, что раньше траур был более естественной частью общественной жизни. Смерть хотя и была всегда неприятной темой, но в большей мере представляла собой составную часть жизни: человек встречался с ней гораздо раньше, чем теперь, ведь из дюжины родившихся в семье детей в живых оставалось, предположительно, меньше половины, родители умирали относительно молодыми, эпидемии опустошали города и деревни. Разные жизненные фазы были более отчетливыми. Никто не требовал от старого человека, чтобы он был молодым, или от пребывающего в трауре – чтобы он не переживал свой траур. Сегодня предполагается, что человек должен прилагать усилия, чтобы не стареть, должен прилагать усилия, чтобы не переживать чрезмерно свой траур. Но, может, это обычное приукрашивание прошлого? От старых людей, правда, в самом деле не требовали, чтобы они были молодыми. Но зато их исключали из многих сфер жизни, которые сегодня для них так же несомненно доступны, как и для молодых. А умершие? Если они, из тех или других соображений, не относились к числу выдающихся в своем сообществе людей, они через какое-то время становились обременительными для всех, кроме непосредственно пребывающих в трауре, – как и сами пребывающие в трауре, если они обременяли других своими умершими.
Даже если раньше больше людей уже в юные годы знали, что такое траур, я предполагаю, что пребывающие в трауре во все времена считались неприятной компанией и вызывали у других людей чувство неловкости.
Открытое говорение о собственном трауре в последние десятилетия даже эмансипировалось, как и многие другие атаки на филистерское общество «нормы» (в то же время, конечно, возникают новые «нормы» и новые проявления филистерства). При всем том каждый конкретный человек, пребывающий в трауре, в конечном счете остается со своим трауром наедине. Поэтому утверждения, что говорение о смерти и трауре в обществе нежелательно, на уровне чувств воспринимаются как справедливые.
Родители умерших детей часто оказываются в изоляции, потому что такая потеря производит особенно пугающее впечатление. Семейные пары с детьми начинают избегать своих друзей, потерявших ребенка, из-за растерянности, потому что не знают, как они со своим счастьем подействуют на пребывающих в трауре. Существует еще и не высказываемый вслух страх, что такое несчастье заразительно. Альма Малер была возмущена, когда Густав Малер стал писать «Песни об умерших детях» на стихи Фридриха Рюккерта. Она упрекала его, что он занимается такими вещами, в то время как обе его дочери весело играют в саду. Даже не хочется думать о том, что она ему сказала, когда спустя недолгое время одна из их дочерей умерла от дифтерита.
Смерть воспринимается не как «табу», а как бестактность. Хотя все согласны, что смерть относится к жизни, этот очевидный факт охотно подвергался и подвергается вытеснению (или так или иначе релятивируется). Как и любое вытеснение, это явление – определенно нездоровое. Тем интереснее, что оно продолжает существовать в цивилизации, делающей здоровье своим кумиром.
Вот как Заратустра у Ницше описывает «людей будущего», то есть, из своей перспективы, нас-сегодняшних:
«Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек, делающий всё маленьким. <…>…последний человек живет дольше всех.
<…>
Захворать или быть недоверчивым считается у них грехом… <…>
От времени до времени немного яду: это вызывает приятные сны. А в конце побольше яду, чтобы приятно умереть.
Они еще трудятся, ибо труд – развлечение.
<…>
У них есть свое удовольствьице для дня и свое удовольствьице для ночи; но здоровье – выше всего».
Я думала, ежедневно публикуемые в связи с новейшей пандемией данные о количестве смертей приведут к тому, что люди привыкнут думать о смерти. Но это, скорее, привело к еще более сильному вытеснению – не к
Что, если бы утренние новости – не только во дни чумы – сообщали о количестве умерших накануне? Может быть, даже дифференцированно: сколько человек умерло от сердечной недостаточности, сколько – от рака, сколько – от бедности и безысходности, сколько было убито, сколько, уже в преклонном возрасте, умерло «естественной смертью».
Собственно, так дело всегда и обстоит в маленьких сельских общинах: извещения о смерти появляются на доске объявлений в каком-то публичном месте. Почему бы не воспроизводить эту практику в более широком масштабе?
Возможно, думание о смерти – исходя не из собственной перспективы – будет учащаться; ведь из собственной перспективы смерть рассматривали уже так много, что представление о собственной смерти истончилось до дыр.