[См. также: Die neue Menschheit. Biopolitische Utopien in Russland zu Beginn des 20. Jahrhunderts / Herausgegeben von Boris Groys. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 2005.]
Четыре месяца, которые Гёльдерлин в начале 1802 года провел в Бордо как хофмайстер в семье гамбургского виноторговца Даниэля Кристофа Мейера, имели важные следствия. Прежде всего для него. Это была его последняя попытка жить самостоятельно. Никто не знает, почему он оставил свое место службы и город; известно лишь, что после длившегося несколько недель пешего путешествия он, обезумевший и одичавший, вернулся на родину, и судьба была предрешена: его ожидали клиника Аутенрита и последующие тридцать шесть лет в тюбингенской «башне».
Дом на Allées de Tourny еще стоит, в нем располагаются филиал «Air France» и риелторское агентство, которое носит имя работодателя Гёльдерлина. Я приехала на два осенних месяца в Бордо и каждый день хожу мимо этого дома с неопределенной надеждой что-то обнаружить. В отличие от Тюбингена и так же, как во Франкфурте, я здесь ничего не чувствую. Вероятно, это связано с купеческим
На короткой и широкой аллее между «домом Гёльдерлина» и Grand Théâtre я встречаю «старого белого мужчину» в просторном белом костюме и белой рубашке. Он, с его кремового цвета шляпой, мог бы с равной вероятностью быть заботящимся о своей внешности клошаром и беззаботным «французским герцогом». Кончиком зонтика-трости он приподнимает крышку одного из мусорных баков. Все-таки клошар? Но зачем? Французы не принимают стеклотару. Он стряхивает пепел с сигары в мусорный бак и опускает крышку. Я не могу скрыть охватившего меня восхищения, он же бормочет что-то с мелодичной интонацией французского герцога, после чего продолжает свой путь по направлению к Гаронне.