Каждодневные хождения мимо «гёльдерлиновского дома» оказались не напрасными. Я обнаруживаю с задней стороны здания прежде не замеченную мною пекарню, лишь слегка (если вообще) превышающую по размеру комнату Гёльдерлина в Тюбингене: несколько столиков, розетка для моего ноутбука и никакой музыки. Помещение выглядит как позднейшая пристройка. Возможно, раньше здесь был двор со смоковницей, о котором идет речь в «Напоминании», и гуляли «коричневые женщины» из того же стихотворения. Кто они, собственно, такие?
Еще одно следствие пребывания Гёльдерлина в Бордо – спор об идентичности «коричневых женщин». Адорно хочет спасти их от Хайдеггера и освободить от подозрения, что они – немецкие женщины; сам же он считает их француженками: «…в то время как стихи Гёльдерлина скорее передают восхищение эротическим imago южанки, Хайдеггер позволяет себе незаметный переход к немецким женщинам и к их восхвалению». С сегодняшней точки зрения это иногда истолковывают как спор двух «старых белых мужчин» о том, были ли упоминаемые Гёльдерлином африканские рабыни немками, француженками или, может быть, гречанками. Так, например, в 2015 году философ Рене Себастьян Дорн пишет: «Что там появляются коричневые женщины, не удивительно, если вспомнить, что в то время второй по величине невольничий рынок Франции (traite négrière) располагался на подковообразной набережной Бордо». Против такой трактовки говорит, конечно, распространенное во времена Гёльдерлина употребление слова braun, «коричневый», в значении «смуглый»: das braune Mädel («смуглая девушка», Гёте), meine braune Trutschel («моя смуглая Трутшель», Хёльти) и многие другие примеры. Любая деревенская девушка считалась тогда смуглянкой. А жаль! Ведь еще одним чудом этого стихотворения могло быть то, что в нем впервые на немецком языке «коричневые женщины» включаются, как нечто совершенно нормальное, в зарисовку уличной жизни и в такой мере не представляют собой ничего особенного, что можно спорить, не являются ли они немками (avenidas y mujeres y un admirador)!
С точки зрения завтрашнего дня все опять-таки видится по-другому: когда я в выпускном классе одной немецкой гимназии начала говорить о «старых белых (weißen) мужчинах» и заметила, что это понятие не встречает понимания, я спросила, знакомо ли оно кому-нибудь. Никому! Только одна девочка вспомнила что-то о «старых мудрых (weisen) мужчинах» из серии комиксов об Астериксе и Обеликсе.
С моей сегодняшней – и, конечно, феминистической – точки зрения, женщины у Гёльдерлина не имеют ничего общего ни с хранительницами бытия (читай: кухни), ни с прикладной чувственностью (читай: постелью); поздние стихотворения Гёльдерлина в любом случае читаются как комментарий к «Гипериону» – и, соответственно, любая женщина там, независимо от оттенка ее кожи, выполняет функцию посвященной в таинства и свободной от какой бы то ни было житейской вульгарности Диотимы, какой она предстает в платоновском «Пире» и в «Гиперионе». Если смотреть на вещи под этим углом зрения, Диотима должна была умереть (она не может стать женой); Сюзетт Гонтар («настоящая» Диотима) хотела, чтобы роман завершался по-другому, но Гёльдерлин не мог не следовать внутренней логике своего произведения.
Я сейчас пойду с приветом к прекрасной Гаронне, на берегу которой стоит бронзовая Марта Аделаида Модесте Тестас (1765–1870) в качестве представительницы тысяч и тысяч рабов. Она, как и многие черные рабы, провела в Бордо лишь короткое время; в конце концов ее владелец, которому она родила двоих детей, даровал ей в своем завещании свободу и земельный участок на Гаити, где она и умерла в возрасте ста пяти лет. Один из ее внуков стал президентом Республики Гаити. Памятник стоит здесь с мая 2019 года. Город больше не хочет прятать свою историю. Это что-то новое. Танкмар фон Мюнхгаузен пишет в репортажах о Бордо 1970-х годов только о торговле вином, работорговлю же, второй столп здешнего благосостояния, не упоминает ни словом.
Черный юноша на велосипеде прислонился к стене дома и скручивает себе косяк. Он и его велосипед занимают так мало места в пространстве, что кажутся нарисованными на стене.
