«Так отнеси привет мой / прекрасной Гаронне», – говорится в стихотворении «Напоминание» 1803 года (еще одном следствии пребывания Гёльдерлина в Бордо), которое, в свою очередь, тоже имело следствие, а именно – одно из главных произведений «литературы развалин»: опубликованный в 1946-м «Сортир» Гюнтера Айха, где эти две гимнические свободные строки Гёльдерлина виртуозно вмонтированы в рифмованное стихотворение, потому что они звучат в ушах примостившегося над сортирным очком солдата. Что он Гаронне, что ему Гаронна? Можем ли мы, в XXI веке, представить себе, каково это – иметь на слуху стихи Гёльдерлина и не знать, попал ли ты сюда вопреки или благодаря книжечке «Гёльдерлин. Избранное для полевых условий» (1943), распространяемой НСДАП? Солдат сидит на карачках над сортирным очком, рядом с ним надо всем этим кровавым дерьмом примостился Гёльдерлин, которому явно хуже: солдат застыл в этой позе перед новым началом, в продолжении коего мы живем сегодня. Гёльдерлин же – вечный неудачник, и только, почему он и стал небесным покровителем самых странных фигур XX столетия (Бруно Шульца, Фернандо Пессоа, Осипа Мандельштама – каждый может продолжить список, добавив в него собственных любимцев), которые ничего другого не умели, кроме как писать, и, если смотреть на вещи с этой точки зрения, бессмысленно даже искать причину их жизненного краха. Они могли пасть жертвой какой-то людоедской власти, а могли и просто не суметь хоть как-то обустроиться в жизни. Даже если трагизм такой жизни ничем не примечателен, сама эта непримечательность является частью трагизма. Никто не может (и не обязан) знать, что они – не способные к жизни гении. Даже от матери Гёльдерлина, которая перегружала его своими завышенными ожиданиями, мы не вправе требовать понимания этого. Некоторые люди, впрочем, не будучи гениями, просто не способны к жизни, и их жизнь складывается не менее трагично; и не способные к жизни художники становятся представителями всех людей: ходатаями за признание человеческого достоинства каждого (что во времена неолиберализма обретает нехорошую актуальность). Я между тем продолжаю свои разыскания относительно того, чтó в старых немецких газетных репортажах говорилось о Бордо. В 1953 году Марион графиня Дёнгоф пишет в «Цайт» о проходящем в Бордо процессе над офицерами СС и говорит о массовом убийстве в Орадур-сюр-Глан в 1944 году, что «эта сцена из ада, разыгранная посреди Европы, а не на далеком Востоке, касается нас всех». А что же с преступлениями «на далеком Востоке»? Ладно, в 1953 году немцы полагали, что находятся «в своем кругу» и могут разговаривать, как в собственной комнате – неслышно для соседей. Сегодня мы этого не можем (неважно, кто в том или ином случае относится к этому «мы»). Человечество перемешивается. Я (родом с «далекого Востока») нахожусь здесь. Потомки рабов из Африки – тоже. Я думаю о своем отце, происходившем из образованной русской семьи, который рос с Гёте и Гёльдерлином и чей младший брат был убит во время одного из бессчетных массовых кровопролитий «на далеком Востоке». Но журналистка пишет дальше (в ее тексте это звучит неожиданно, для меня же, в связи с моим интересом к пребыванию Гёльдерлина в Бордо, вполне логично): «…именно тоталитарная система Гитлера, которая истребляла умственно неполноценных, потому что они будто бы дармоеды <…> способствовала победоносному прорыву этой предельной моральной испорченности». Так оно и есть. Гёльдерлина, как психически больного, в Третьем рейхе умертвили бы в газовой камере. Биографии авторов, благодаря постструктуралистской идее смерти автора, некоторое время отдыхали в подземном мире (как Персефона зимой), но теперь снова могут приниматься во внимание.
От роскошного особняка Мейера с его украшенным колоннами порталом Гёльдерлин мог за пять минут дойти пешком до Гаронны и меньше чем за минуту – до дома на Rue Saint-Rémi, где он, предположительно, делил жилье с другой домашней прислугой (двусмысленное положение домашнего учителя; как раз в это время французы, которые бежали от революции в Россию, часто оказывались в сходной ситуации).
Какая-то женщина с крупнопористой кожей, с бордовыми мешками под глазами, сидит на ступеньках и аристократическим жестом стряхивает пепел с сигареты (рука – перед ее обнаженными коленями). Этот характерный жест приводит мне на память пожилых русских дам, которыми я восхищалась, будучи подростком. За плечами каждой из них были (в том или ином сочетании): сталинистские лагеря, Вторая мировая война, блокада Ленинграда войсками вермахта, антисемитские кампании позднего сталинизма, искоренение искусства, чуждого социалистическому реализму; в общем, широкая палитра. Обширные познания этих женщин, свойственные им чувство юмора и уверенность в себе освещают изнутри их лица, порой не лишенные следов алкогольной зависимости. Такое сходство не может быть случайностью: я вижу перед собой постаревшего Гёльдерлина в женском обличье, не умеющего найти для себя место в жизни.
