Разговор о трауре полностью

«Коричневые женщины» (и мужчины), в современном смысле, уже во времена Гёльдерлина относились к привычной картине уличной жизни Бордо. (Чего не скажешь о Франкфурте, Гейдельберге или Нюртингене.) Во Франции они уже так давно освоились, что никому не бросаются в глаза – ни недоброжелательным, ни дружелюбным прохожим, – тогда как в Германии все еще можно наблюдать, как неуклюже, к примеру, кто-то пытается дать понять своему соседу в автобусе, что он отнюдь не расист. Что, конечно, наталкивается на неприязненную реакцию со стороны «черных»: в конце концов, они не хотят на каждом шагу доказывать «белым», что не стесняются цвета собственной кожи. Все это не означает, что немцы – бóльшие расисты. Просто шкала времени – серьезная вещь, и несколько зарубок на ней так запросто не перепрыгнешь.

Продолжая думать вместе с Адорно: я бы очень охотно приписала Гёльдерлину роман с прекрасной рабыней: Fremdling («чужак»), как называли себя поэты раннего романтизма, и Fremdlingin («чужачка»), как Гёльдерлин называл ночь. Ни он, ни она не чувствуют себя по-настоящему хорошо в собственной шкуре, в своей жизни: мир не проявляет понимания ни к его поэзии, ни к ее судьбе – быть выставляемой на продажу вещью. Ее бы продали, а он был бы вынужден вернуться домой, где узнал бы о смерти любимой женщины и воспринял бы это как кару за свою неверность и за то, что уже убил ее в своем романе, и стал бы безвозвратно погружаться в ночь, в эту Чужачку… Однако и литература, и я сама уже не в том возрасте, чтобы предаваться подобным фантазиям.

Я осталась чуть ли не последней в кафе. С одного из покинутых столиков еще не убрали корзинку с хлебом и тарелки. Кто-то, проходя мимо, берет кусок багета, окунает его в соус на тарелке и, отойдя на несколько шагов, ест; я стараюсь наблюдать за ним как можно незаметнее, чтобы не помешать ему взять второй кусок. Он – высокий и худой, с золотыми волосами ренессансного архангела и с замедленными движениями, характерными для наркоманов и придающими им отстраненный от мира и несколько высокомерный вид. Он достает из мусорного бака исписанный листок бумаги, прочитывает его с обеих сторон, разочарованно пожимает плечами и роняет листок обратно в бак; после чего споласкивает руки под уличным водопроводным краном и медленно удаляется, чуть-чуть паря над землей. Корзинка с хлебом остается на столе, наполовину полная.