— Можешь, Элизабет. Конечно, можешь! Ты единственная, кому это под силу, остальные же не имеют никакой власти над тобой. Внутри тебя есть воля, которая всем управляет, которая держит на привязи срывающих псов разрушения, именно она заставляет тебя действовать тогда, когда руки уже не хотят подниматься. Воля продолжает вести тебя по твоему пути даже тогда, когда тебе кажется, что глаза твои уперлись в глухую и непроходимую стену. Медленными, но верными шагами она заставляла тебя идти, вынуждая тебя бороться и отстаивать право на жизнь. И эта воля должна стать твоей основой, ты должна довериться ей, передать поводья своей колесницы в ее руки, чтобы она галопом неслась вперед, сокрушая твои слабости и сомнения. Взрасти в себе несокрушимую опору, которая станет неотъемлемой частью твоего тела и разума. С каждым днем укрепляй и наращивай этот железобетонный столб, чтобы он никогда не смог прогнуться под давлением происходящих вокруг тебя событий, какими бы ужасными и пугающими они ни были. Закаляй его пламенем, сделай его неуязвимым даже для своих собственных мыслей, и тогда ты увидишь, что твоя несокрушимая основа и есть ты. Настоящая ты, лишенная ненужных человеческих слабостей, стремящихся поработить тебя, сделав слабой и зависимой, как все те, кто тебя все время окружает. Даже твой отец, который хотел причинить тебе боль, нет, он больше не сможет этого сделать, ведь он ничтожно слаб для того, чтобы даже прикоснуться к тебе, — сказал я, специально подводя разговор к карте, которую уже давно следовало бы открыть. Пока я говорил, рука Элизабет сильно сжимала мою руку, но когда я сказал об ее отце, то она еще сильнее вцепилась в меня, словно хотела спрятаться и защититься от напавшего не нее негодяя.
— Элизабет, чтобы он не сделал с тобой когда-то, это больше не станет терзать тебя, он больше не сможет причинять тебе боль, ты не позволишь ему управлять собой. Отныне ты не в его власти! Не смей быть слабой, не смей радовать его своей болью, он не заслуживает этого. Прекрати жить страданиями, которые принес тебе этот человек, живи теми чувствами, которые ему были неведомы. Пусть он останется наедине со своим несчастьем, а ты будешь жить дальше, вопреки ему, назло всем тем, кто в тебе когда-то сомневался. Стань опорой самой себе, стань надеждой самой себе, взрасти любовь для самой себя. Ведь жизнь, она же не стоит ничего, в ней нет ни капли из того, что стоило бы сожаления, это лишь игра, в которую мы смеем или же боимся играть. С этими мыслями ты начнешь просыпаться каждый день, понимая, что больше тебе нечего терять, кроме самой себя, — произнес я, внимательно смотря в глаза на девушке.
— Джереми, я постараюсь быть такой, — промолвила она в ответ.
— Нет, ты не постараешься, ты будешь такой. Скажи мне это? — скомандовал я.
— Да, я буду такой, — нерешительно прозвучало в ответ.
— В такие слова сложно поверить, — покачал головой я.
— Я буду сильной, Джереми, — увереннее произнесла Элизабет.
— Пока ты меня не убедила, — я продолжал наблюдать за девушкой, заплаканное лицо которой внезапно стало меняться. Теперь из маленького и запуганного существа на меня смотрели глаза хищной львицы, готовой в одно мгновение броситься в атаку.
— Я сильная и могущественная, я сокрушу каждого, кто осмелится посягнуть на мое право и на мою свободу. Я больше не беззащитная девочка, которую можно попирать ногами, я бессмертная мощь, заключенная в человеческом теле, — горящие глаза Элизабет смотрели сквозь меня, погруженные куда-то вглубь собственного ума. Теперь перед мной сидел совершенно другой человек, перед мной сидел тот, кто смог отыскать истинную силу в своем тонком и хрупком теле.
Мы долго разговаривали с мисс Шифер, она поделилась со мной многими тайнами, терзавшими ее. Рассказала мне о жестоких поступках, творимых ее тираном-отцом, поделилась переживаниями, которые испытывала на протяжении всей своей жизни. Но теперь она больше не плакала и голос ее не дрожал при воспоминаниях о каких-то пугающих событиях, она говорила абсолютно спокойно и уверенно, будто все то происходящее не имело к ней никакого отношения, а если и имело, то никоим образом не задевало ее. Она открыла мне все карты, рассказав все то, о чем не осмеливалась сказать другим, даже самым близким и надежным людям. Больше это не являлось ее особенной внутренней болью. Теперь это стало очень неприятным и омерзительным, но при этом далеким событием, которое навсегда умерло вместе с ее прошлой детской жизнью. На прощание Элизабет обняла меня, назвав своим лучшим другом и сказала, что очень ждет выхода моей книги, которая, с ее слов, будет, безусловно, чудесным романом, раз его написал такой интересный и талантливый человек. Я же пообещал писать ей письма, если вдруг наши встречи больше не состоятся, но в глубине души почему-то точно был уверен, что никогда не увижу ее снова.
