Чего ты хочешь, паршивая свинья? Зачем пришел? Пугать? Я не боюсь тебя, мне до тебя дела не больше, чем до коровьих лепешек на гумне у князя. А может, ты пришел искушать меня? На грех совратить, непристойности на ухо шептать, сладострастную натуру возбуждать, а? Ты, наверное, так хочешь меня выставить, чтобы я морду кому-нибудь набил, чтобы в стельку упился, чтобы девку фольварочную попортил или еще чего, а? Ну а как я сделаю всё это, что тогда? Наверняка думаешь, что уже заграбастал ты меня в лапы свои косматые, что жернов мне на шею уже навесил и — на дно! Но не тут-то было: ты не ястреб, а я не куропатка. Согрешить я и без тебя сумею, всё, что надо, сделаю и без твоего искушения, плюгавая ты бестия! А вот если я без тебя грешить стану, и что ты мне тогда на это скажешь? Господь наш на такие грехи даже рукой не махнет. Вот если бы ты меня в отчаяние вверг, в Боге усомниться заставил, страхом и стыдом наполнил — вот тогда я признаюсь, что ты выиграл, что заполучил меня, словно котлету на тарелку. А ты попробуй, ты только попробуй, искуситель, меня, доктора Лютера, Мартина Лютера, попробуй меня в отчаяние или в страх вогнать или чтобы я краской стыда залился. Бог — вот мой оплот, вот крепость моя. Спрятался я за стенами этой крепости и сижу себе спокойно, а ты делай теперь что хочешь. Какие там у тебя грехи для меня заготовлены? Смешно мне, смешно Богу моему, смешно нам обоим, вот и всё. У Бога я, стою твердо, ты понял, с места не сдвинешь. Ну, проваливай, чего тебе, что собрался делать? Нечего тебе тут рядом со мной делать, можешь так стоять хоть до скончания веков, ну, чего ждешь? Не теряй времени, говорю, не теряй времени, иди к слабым, доктор Лютер тебе не по зубам, адресом ошибся, вали отсюда, сказано тебе!
Ты что, всё еще здесь? Смотришь на меня и молчишь, что с тобой? Онемел, что ли? Молчишь. Так ты, стало быть, хочешь меня молчанием своим поразить? Напрасно стараешься: я тоже молчать умею, может, даже лучше, чем ты. Если только захочу. Вот сейчас, например, я не хочу. А ты всё смотришь и молчишь, смотришь и молчишь.
Ты что, в рыбу превратился? В статую? А ну давай проваливай отсюда, не то я не на шутку рассержусь. А, я понял, что ты задумал: ты только и ждешь, когда я рассержусь, и думаешь, что гнев мой у Бога за грех зачтется. Смех, да и только: ведь есть же еще такие глупцы, кому неведомо, что праведный гнев на дьявола в золото на Страшном суде превращается!
А впрочем, если тебя так приперло, можем и поболтать. От меня не убудет: с кем хочу, с тем и разговариваю, хочу — с Богом, хочу — с чертом. Вот только о чем с тобой говорить, не представляю. Видишь эти бумаги на столе? Ты хоть знаешь, дрянь, что это? Это Священное Писание, защита наша от твоих наветов, от всего вздора твоего. Нет, ты уж посмотри! Кто-кто, а я знаю, как тебя надо брать: теперь весь народ сможет прочесть Священное Писание — и этого ты боишься больше всего! Ненависть тебя обуяла, бешенство! Ну, скажи, ну, говори же, крючконосый, каково тебе теперь будет, когда каждый сможет прочесть, каждый правду сможет узнать, даже мужик какой, поденщик, лишь бы буквы складывать умел. Буквы выучит — всё узнает! И тогда куда ты сунешься со своей ложью, с ересью, а? Вот чего тебе надо, каналья, вот что тебя приперло; я всё понял: тебе здесь хочется что-то сделать, замутить, палок в колеса повставлять, у людей Слово Божие отобрать. Ноя не робкого десятка и мой девиз: Священное Писание для народа, для всех; и тогда ты хоть лопни от злости, а Писание будет... Будет!
«Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое...»
Что такое? Не бежишь? А на крест Господень?