И чего тебе после всего этого надо, чего зенки таращишь? Обжорство, говоришь, пьянство? Ну да, а зачем нам тело дано, и что оно такое, как не сосуд, грехами наполненный? Телом грешу, чревоугодничаю, факт, а что делать? Тело слабо, зато дух бодр. Сладострастие плоти? Но только в мыслях, только в душе, но никак не в действии. Понятно, что тоже грех, если кто смотрит на женщину, — Матфей, пять, двадцать восемь18, — короче, грех, а что поделаешь... брюхо не услышит духа, а уж что пониже брюха...
Гордыня? Ничуть! Довольно, это ты уже перебрал меру, дорогуша; этого во мне не найдешь ни ты, ни Господь мой, нету гордыни во мне и в помине, ни капли, ни на грош; смирение, смирение и только смирение. И если что я делаю, то делаю это от Бога, способности мои — от Бога. Сам по себе я ничто, пыль, а с Богом — я всё, я Богу служу единому, правду Божью людям несу, не своими силами, не своей мудростью, но Божьей. Смирение! Пока вы не станете как дети и т. д., — Марк, глава десятая19, — вот тайна Царства! Да знаю я истину, но не моя это истина, а Божья, не из себя я ее взял, вообще ничего от себя не беру, всё от Бога, сила Божья во мне — мудрость, из нее знание, из нее мудрость. Ну и где здесь гордыня? Нет во мне гордыни, ни капли.
Лень? Но ты, похоже, уже не говоришь об этом? Потому что даже ты, бессовестный лгун, устыдился бы сказать о том, что я ленив. О чем тут вообще говорить. Зависть? Видать, башка у тебя совсем задубела, старый ты врун, кому и чему я должен завидовать? У меня есть всё, что моей душе угодно, ты хоть это понимаешь? У меня есть мой Бог — а что мне еще нужно? Может, я тебе должен завидовать, только чему? Трюкам твоим чернокнижным, магической силе, страху, который ты напустить горазд, искусительным твоим приемчикам, умению соблазнять? Это как, живя на небесах, тосковать о пекле, глупый ты и речи твои дурацкие, всё, с меня довольно!
Аж у самого голова разболелась от твоей болтовни, от вздора, который ты несешь. А пойду-ка я спать, хватит работы на сегодня, и так целый день за столом, а зачем это всё? Ясно, что всё против тебя, всё для того, чтобы у тебя остатки отобрать, что в людях твоего есть и что ты в лапах своих держишь, всё на тебя указывает, ты теперь хоть крутись-вертись, плюйся, интриги плети, зверюга, а Бог пядь за пядью помаленьку будет из-под тебя почву убирать вот этой моей рукой, и поделом тебе. Не на земле, нет, тут ты можешь править, мир получишь себе во владение, здесь ты можешь в горностаи закутаться и корону на голову себе возложить, можешь хоть на всех тронах — вместе с папским — восседать, но перед вратами Царства Божия, словно цуцик, будешь трястись и скулить, да не отворят их перед тобой. Говоришь, что тебе и не надо? А не надо тебе, потому что ты не можешь, в этом всё дело. А почему ты не можешь? Потому что ты, понятное дело, не хочешь. Не хочешь, потому что не можешь, не можешь, потому что не хочешь. Ведь так? Вот в чем правда-то, вот в чем истина. Если бы тебе хоть разок захотелось, ты бы уже вошел, но ты хотеть не можешь, тебе положено хотеть в болоте своем барахтаться, беду мыкать, страдать и зубами скрежетать от бешенства, а при этом из этой муки и скрежета ты не можешь захотеть выбраться, потому что, если бы ты возжелал, это бы значило, что капля добра в тебе осталась, что ты еще можешь о спасении думать, но увы! Так что ты в печали живешь и печаль свою взыскуешь, но она печалью остается, а ты знаешь, что в постоянной муке пребываешь и против природы печаль свою приумножать хочешь. Чудо чудное, диво дивное, но не такие еще чудеса Создатель умеет творить.
Ну и что ты так зенками своими ворочаешь? Потому что я тебе твою судьбу напомнил? А-а-а, стало быть, помнишь ты о судьбе своей, помнишь, на мгновение ока тебе не позволят забыть, так ты поэтому так свиваешься, и раздваиваешься, и троишься, души к себе притягиваешь, чтобы больше мучений в мире было, чтобы ты не один остался со своим ужасом, с черным гробом своим, в котором ты вечно гнить будешь. Бедный ты, бедный, однако поделом тебе!
«Хлеб наш насущный...»
Впрочем, что есть, то есть, или чего нет, того нет: страха в тебе нет. Однако кто надежду питает, в страхе жить должен, а ты, проклятый на вечные муки, без спасения, ничего уже не боишься.
И этим ты хочешь меня удивить? Что ты страха не ведаешь? В такой уверенности живешь? А я? Эх, я тоже в уверенности, и ты знаешь об этом, не так ли? Раз и навсегда от собственной воли отрекаюсь, в услужение вечное отдаю себя Богу, страха не знаю, потому что моя справедливость — не моя, а Христова, я всё могу, ничего не боюсь, ибо не в себе живу, потому что в себе жить — значит твоему жезлу подчиниться, а в Боге жить — значит от себя отказаться. Я сказал: я — Твой, Боже, Ты имеешь меня целиком, делай со мной что хочешь, ибо, что бы Ты ни делал, всегда хорошо будет и умно. А больше ничего и не нужно, совсем ничего. Бери же остаток, искуситель, бери себе всё, что захочешь, добродетели или преступления, ум или глупость, справедливость или несправедливость, всё тебе отдам.