Вот и возлюбил Урбен Грандье сестричек тех, да только было то не любовью, в которой охваченные общим праведным восторгом сердца перед Создателем преклоняются, а мерзкой похотью, о которой язык не повернется сказать, если бы не ради общего наставления. Однако сестры, подлость его раскусив, поползновения те пресекли, а в исповедники себе взяли отца Миньона. (А слухи о том, что они сначала возжелали отца Грандье и только потом, получив отказ, обвинили в отместку в дьявольских махинациях, — клевета.) Грандье же с дьяволами якшался и так сними сблизился, так ихней магии и фокусам чернокнижным научился, что легко мог мерзостям своим и бесчинствам предаваться. И вот с помощью этих хитростей, коим он от бесов научился, замыслил он благочестивому отцу отомстить; мня, что, искусив монашек, в плотскую с ними вступит связь, а если которая в грехе зачнет, то на отца Миньона вину переложит, поскольку к сестрам тот как исповедник допускаем был. Нечистый этот искуситель подбросил в монастырский сад ветку розового куста, да так намащенную, чтобы каждая, кто запах ветки той дьявольской вдохнет, тотчас же неистовстом сатанинским становилась обуяна и неудержимым влечением плотским к оному Урбену возгоралась. Так и стало со всеми по очереди сестричками, и, с матери Иоанны начиная, всем чертов колдун дьявола подпустил.
И тогда великим развратом наполнился монастырь тот и город весь. Одержимые монашки, днями и ночами неистово вопия, призывали к себе колдуна, лишь о нем думали, а дьяволы, что в них сидели, самые непристойные подбрасывали им картины и слова, чтобы их на посмешище выставить. Также не раз, диавольской силой через стену монастырскую перенесенный, появлялся Грандье в монастыре и сестер — а более всех мать-аббатису — по ночам дразнил и искушал. Семь дьяволов овладели душой бедной матери Иоанны и так ее терзали, что страшно сказать. А главных из тех семи звали так Левиафан, Бегемот, Валаам, Изакарон, Асмодей.
Отец Миньон первым заметил дьявольские происки в монастыре. Вдвоем со святым отцом Барре стали они нечистого экзорцизмами к стене припирать, а когда спрашивали, кто его прислал, тот изрек наконец устами матери Иоанны: Урбанус. Сразу дело отправилось в магистраты и случайно долетело до ушей короля, а заодно и до ушей кардинала Ришелье, который чрезвычайно встревожен был тем, что демоны истинную веру подрывают. Хватало и безбожников, говоривших, что это, дескать, тот самый отец Жозеф по наущению капуцинов на отца Грандье донос написал и кардиналу послал, за автора некоего пасквиля против кардинала его выставляя, из-за чего Ришелье, вознегодовав, каноника на костер возвел. Но о тех грязных наветах даже вспоминать не хочется. Король же, как о том сообщает один уважаемый современник, благодаря безмерной своей набожности и мягкости всё это с превеликой легкостью разрешил. Ибо поручил рассмотрение дела господину де Лобардемону, который, согласно королевскому указу, как раз в это время находился в Лудене, круша городские укрепления. А тот, храбро ввязавшись в дело против колдуна, безнравственного Урбена в узилище велел заточить, и сразу вслед — сначала в Анжере, а потом и в Лудене — епископ объявил войну демонам и призвал экзорцистов, среди которых был отец Лактанций, францисканец, человек превеликой благочестивости.