За мостом начиналась липовая аллея. Под пламенеющими деревьями прогуливались два немецких офицера; полы их плащей развевались, каблуки кованых сапог цокали по дорожке. Казалось, что им неимоверно скучно.
На Никко не было мундира. Он оглядел офицеров и молчал, пока они с Гарриет не отошли на безопасное расстояние, после чего сказал вполголоса:
– Они еще не выиграли войну. Поверьте, Гарри-отт, мы уже устали от требований немцев. Они нас сожрут. Люди вспоминают англичан – таких честных, благородных, щедрых – и говорят: возможно, они еще победят. И почему бы и нет, спрашиваю я. Уже конец сентября, а вторжение так и не произошло. Что же случилось с этим знаменитым вторжением? Немцы отложили его. Придумывают оправдания. Никому не повторяйте мои слова, но нам известно, что теперь уже слишком поздно. Они не могут сюда прийти.
Гарриет с надеждой повернулась к нему.
– Почему же?
– Почему? – Никко изумленно уставился на нее. – Вы и сами должны знать. На берегах уже стоит туман. Они просто не могут найти дороги.
– Вот как! – Гарриет разочарованно рассмеялась. – Боюсь, что мы не можем полагаться на туманы.
Никко не смутился.
– Так почему же они до сих пор не вторглись? – спросил он. – Странный это народ. Помню, когда они стояли здесь в прошлый раз, я был еще ребенком. В нашем доме поселился немецкий офицер. Он был не так уж и плох, надо сказать. Тогда все жили в страхе, и мы делали для него всё, что могли. Когда они ушли, забрав с собой всё, что могли унести, этот человек на прощание вручил моей матери большой сверток, вот такой, очень большой. Это подарок, сказал он. Я, мол, дарю вам это, поскольку вы были так добры ко мне. Когда он ушел, мы развернули подарок, и это оказалось покрывало для кровати. Все мы решили, что это очень мило с его стороны, но мать сказала: подождите-ка, я уже видела такое покрывало. У меня уже
Гарриет рассмеялась, а Никко продолжал:
– Я люблю Англию. Давно мечтал там работать. Надо сказать, что меня интересовали только высокие должности, поскольку у меня высочайшая классификация. Я читаю «Панч» и «Таймс» – не сейчас, конечно, их сюда не шлют, но у меня оплачена подписка. И как вы можете заметить, английский у меня свободный. Но война подрезала мне крылья.
Гарриет снова рассмеялась.
– Она подрезала крылья всем нам.
Никко, вспомнив о своей любви к Англии, уверенно заявил:
– Думаю, что английская кафедра будет открыта. Почему нет? Ее откроют, потому что Гая все любят. Он замечательный человек.
– Вы так считаете? Возможно, в некотором смысле…
– Замечательный! – настаивал Никко, неготовый идти на уступки. – А почему? Потому, что он остается собой. Многие англичане приезжают сюда, чтобы стать важными людьми – сахибами, как они говорят. Хотят показать иностранцам, как управлять миром. Но только не Гай. Он приехал сюда и стал одним из нас – товарищем, можно сказать, простым человеком. Только недавно, когда мы вернулись в Бухарест, я сказал Белле: жаль, что я так и не познакомился ближе с Гаем Принглом. Теперь он уедет, и я его так и не узнаю.
Гарриет улыбнулась этой неожиданной похвале и ничего не сказала. Видя, что она сомневается в его искренности, Никко продолжал:
– Поймите, до вашего приезда у меня не было такой возможности. Гай и Белла не нашли общего языка. Она пригласила его на коктейль – он не пришел. Она сказала, что этот молодой человек – не лучший образец англичанина. Не надо было, мол, приглашать его. Он плохо одет, водится с евреями, говорит, не думая. Важные англичане его не одобряют. Всё это, возможно, было правдой, но я-то его одобрял. Я сказал, чтобы она пригласила его снова, он ведь всё время так занят.
– Чересчур занят, – вставила Гарриет.
– Но она больше его не приглашала. До вашего приезда. Вас она одобрила.
– Вот как, – сказала Гарриет, не зная, как ей воспринимать это сообщение.
– Но я восхищался Гаем! – продолжал Никко, не видя, что тема уже исчерпала себя. – Восхищался им, потому что он не делал различий между людьми и очень плохо одевался. Вечно носил какое-то старое пальто. Вы помните это пальто? Какой англичанин здесь допустил бы, чтобы его нашли мертвым в таком пальто? Нет, что вы, им надо производить на нас впечатление. Но в этом нет никакой необходимости. Мы заранее впечатлены английскими качествами. Мы знаем, что быть англичанином – значит быть честным. Вы поступаете себе во вред, потому что знаете, что так будет правильно. Это впечатляет, знаете ли. Поэтому мы вас и любим.
– Я в этом не так уверена, – сказала Гарриет, чувствуя, что надо несколько охладить пыл этой беседы. – Мне часто кажется, что румыны относятся к нам подозрительно и неприязненно.
– Возможно, чуть-чуть, – согласился Никко и не стал задерживаться на этой теме. – Мы завидуем вам. Великая, богатая нация. Мы думаем, что вы нас презираете, но всё равно вас любим. Смотрите!
Он остановился рядом с огороженным участком, поросшим травой, в которой виднелись дикие цветы.
