На следующее утро Паули позвонил Гаю и сказал, что волнуется за своего хозяина. Хотя накануне вечером Инчкейп твердил, что прекрасно себя чувствует, он не мог уснуть, пока не принял веронал. Утром он выглядел гораздо хуже, и его покинуло всякое оживление. Паули считал, что он очень болен, и просил Гая прийти.
Когда раздался звонок, Гарриет была в ванной. Гай крикнул ей, что вернется к обеду, и ушел, прежде чем она успела спросить, куда он направляется. Она выбежала на балкон и увидела, как он быстро шагает по площади.
В действительности он испытывал непривычное беспокойство, и не только из-за Инчкейпа. Накануне вечером, желая выпить, он пошел в Английский бар, где Галпин сообщил ему, что у него есть конфиденциальная информация: вслед за военной миссией в Бухарест вскоре прибудет гестапо. Немцы уже назначили своего гауляйтера столицы, о котором много судачили в городе. Поговаривали, что он парализован ниже пояса и, однако, лежа целыми днями в постели и не общаясь ни с кем, кроме своих агентов, знает всё и обо всех.
– Вся немецкая колония до смерти боится этого ублюдка. Даже Фабрициус. Да и румыны тоже. Говорят, что делегация румынских политиков обратилась вчера вечером к Фабрициусу, умоляя фюрера послать оккупационные войска. Он сказал, что Германия пока что не планирует оккупировать Румынию. Но это чушь. Всё указывает на то, что оккупция произойдет со дня на день.
Гарриет не пошла в бар с Гаем: они с Сашей играли в какую-то игру на бумажке. Вернувшись, он не стал пересказывать ей услышанное.
Его напугал ее срыв в Предяле, и он впервые стал бояться за нее. Она всегда казалась ему образцом смелости, человеком куда крепче его самого, и ему не приходило в голову за нее беспокоиться. Теперь же он начал осознавать, что ее отвага не подкреплена внутренней силой. Он справлялся с происходящим, не думая об опасностях, она же предпочитала всё время помнить о них, чтобы ее не застали врасплох. Она жила в постоянной готовности, которая сопровождалась чрезмерным напряжением. Гай сказал себе, что должен защитить жену от ее же собственного характера. Надо уберечь ее от потрясений – пусть даже вид Инчкейпа и не будет для нее особенным потрясением.
Но Гая беспокоило не только это. Он и сам пережил потрясение. Его имя упоминалось в германской радиопередаче вместе с именем Инчкейпа. Оба они были на прицеле не только у «Железной гвардии», но и у гестапо, которое, по слухам, уже двигалось сюда.
Понимая, что грядут непростые времена, он попытался убедить себя, что заранее знает, что произойдет. На него нападут без предупреждения и будут бить его по лицу и по голове. Он понимал, что, пытаясь успокоить себя подобным образом, он просто подражает Гарриет. И к чему это приводит? К нервному срыву. Оставалось только надеяться, что, когда пробьет его час, гордость не оставит его, так же как она не оставила Инчкейпа. Беда в том, что физическое насилие беспредельно ужасало его, и он не мог предугадать, как поведет себя. Его пугала даже Гарриет, когда она выходила из себя. Он вздрагивал или ойкал, почувствовав малейшую боль. Затем он брал себя в руки, но это предательское первое мгновение никуда не девалось.
Что бы ни произошло, необходимо было укрыться от всеведущего ока Гарриет.
Открыв дверь, Паули воздел руки к небу, безмолвно изображая свой ужас перед тем, что Гаю предстояло увидеть. Ничего не говоря, Гай поспешил в спальню Инчкейпа, опасаясь, что застанет его без сознания. Увидев, что тот сидит в постели, он успокоился, но тут Инчкейп повернулся к нему, и облегчение испарилось, как кусок льда на раскаленной сковороде.
Увидев выражение его лица, Инчкейп сказал:
– Я не сильно-то похорошел, верно?
– Могло быть и хуже.
– Насколько хуже?
Попытавшись пошутить, Инчкейп вздрогнул. Под обоими глазами у него красовались синяки, и один глаз совершенно заплыл из-за распухших век. По одной стороне лица расплылся кровоподтек, уходивший под волосы. Губы опухли, а обычно тонкие черты бледного лица были так искажены, что на фоне белых простыней оно напоминало гротескную туземную маску.
Гай на всю жизнь запомнил окровавленное, ошеломленное лицо Саймона, но Саймон был жертвой неумех. С тех пор жестокость изрядно продвинулась.
– У вас болит что-то, кроме синяков? – спросил Гай.
– Спина побаливает. Налейте себе.
Инчкейп потянулся к бутылке бренди на прикроватном столике, но тут же со стоном повалился обратно на подушки, словно из-под него выдернули опору. Он повернулся к Гаю:
– Что вы стоите там, садитесь же!
Он пытался вести себя так же нетерпеливо, как и раньше, но казался только тенью самого себя.
– Давайте я налью вам.
Гай налил бренди в оба стакана и сел. Спальня была тесной, освещало ее узкое окошко, закрытое листьями платанов. На стенах висели картины – такие темные, что Гай ничего не мог на них разобрать. Ему подумалось, что Инчкейп может выглядеть таким больным из-за мрачности обстановки.
Отхлебнув бренди, Инчкейп заговорил:
