– Пытался убедить меня. Сказал, что я могу говорить только за себя, что надо посоветоваться с остальными. Я сказал, что знаю своих людей и могу говорить за них. Тем не менее, сказал он, надо всех собрать и обсудить сложившуюся ситуацию. Пусть Добсон поговорит с ними. Я понял, что этот старый лис думает, что я держу вас в неведении, поэтому тут же согласился и сказал, что проведу собрание этим же вечером. Я уверен в своих людях и знаю, что они скажут.
Инчкейп напряженно уставился на Гая, который вновь кивнул в знак согласия. Инчкейп с довольным видом встал.
– Тогда встретимся в комнате для сотрудников в шесть вечера.
– Могу я тоже прийти? – спросила Гарриет.
Инчкейп оглянулся, явно удивленный ее интересом.
– Если хотите, – сказал он, затем вновь повернулся к Гаю. – Оповестите остальных. Дубедата, Лаша и старых дам. Думаю, они все нас поддержат. Никому не хочется потерять работу.
К шести вечера воздух стал желтоватым и безжизненным. Пустые улицы подернулись тонкой дымкой. Жара утратила весь запал. Магазины были открыты, но, казалось, дремали.
Одна сторона Каля-Викторией была залита медовым солнечным светом, другая окрашена берлинской лазурью. Гарриет шла по тени, пока не дошла до Немецкого бюро пропаганды, где остановилась, прежде чем перейти дорогу. Карта Франции продержалась в окнах Бюро всего месяц, зато карта Британских островов висела там так долго, что люди напрочь утратили к ней интерес. Гарриет была единственной, кто смотрел на это окно. «Им туда не добраться», – сказала она себе и увидела среди городов, окруженных пламенем, город, где она родилась – и который ненавидела. На глаза у нее навернулись слезы.
На другой стороне дороги цыгане, сгрудившись вокруг огромных корзин, поливали из старых клизм цветы. Над университетской лестницей витал сладкий и тяжелый аромат тубероз.
– Doamna, doamna, – выкликали цыгане, пока Гарриет поднималась ко входу.
Очутившись в тени здания, она сразу же услышала голос Гая. Он всё еще читал лекцию. Она присела на баллюстраду, наблюдая за тем, как просыпается город. Когда студенты вышли из университета, ее поразило, как быстро они разошлись. Она ожидала увидеть и других слушателей, но вместо этого ей навстречу вышел Гай.
– Почему студентов так мало? – спросила она.
– Многие бросили занятия, – признал он. – Обычное дело. Некоторым становится скучно. Пойдем. Встреча уже началась.
Он стремительно зашагал по слишком узкому коридору с высоким потолком и распахнул дверь в общую комнату.
– …Настоящая нелепица, – говорил Инчкейп. – Дело в том, что миссия пытается закрыть летнюю школу. Я собрал вас, чтобы обсудить эту ситуацию. В конце концов, это ваш хлеб.
Инчкейп в элегантном сером шелковом костюме сидел на столе, поставив ногу на перекладину стула. О нахальстве Британской миссии он говорил с улыбкой. Очевидно, гнев его утих, но он крепко сжимал спинку стула и напряженно следил за тем, как Принглы занимают свои места.
Кларенс, развалившийся в кресле, взятом из кабинета Гая, бросил в сторону Гарриет загадочный взгляд, после чего нахмурился, съехал в кресле пониже и принялся покусывать указательный палец. Тоби поймал ее взгляд и ухмыльнулся, словно между ними существовало какое-то тайное соглашение. Учительницы нежно наблюдали за Гаем. Дубедат не отрывал взгляда от Инчкейпа, который дождался, пока все утихнут, и продолжил:
– У меня припасены добрые вести. Они пришли, когда я уже собирался уходить из Бюро.
Все выжидающе уставились на него. Инчкейп улыбнулся, наслаждаясь моментом, после чего сообщил:
– Когда к нам присоединится наш друг Добсон, может произойти так, что миссия заговорит другим тоном.
Возможно ли, что война закончилась, подумала Гарриет. Чудесным образом и, конечно, самым неудовлетворительным. Нет, война не может закончиться прежде, чем враг будет повергнут.
– Я только что узнал, – продолжал Инчкейп, – что прошлым вечером Королевские военно-воздушные силы бомбили Берлин.
– Это великолепно! – воскликнул Гай. Все прочие пробормотали нечто одобрительное, явно ожидая чего-то большего.
– Это действительно великолепно. Это значит, что мы наносим ответный удар, – сказал Инчкейп. – Гражданское население Германии впервые ощутило вкус войны. Недолог час, и у них будет столько хлопот на западе, что они вовсе позабудут про Восточный фронт.
Миссис Рамсден восторженно ахнула.
– До этого может много чего произойти, – мрачно заявил Дубедат.
– Я бы не был в этом так уверен.
Инчкейп отодвинул стул и скрестил руки на груди. По его улыбке было понятно, что он готов доказывать свою уверенность. Все замерли в ожидании, но он более ничего не сказал.
Почувствовав, что молчание затягивается, Гай встал. Учительницы повернулись к нему, словно в ожидании озарения.
– Самое важное – остаться здесь, – сказал он. – Мы не должны сбегать. Здесь слишком много людей, которые нуждаются в нашей поддержке.
Из глубин кресла донесся бархатный и благородный голос Кларенса:
– Я согласен.
Дверь распахнулась.
