Всю дорогу Якимов провел в вагоне-ресторане. Но даже пожелай он выбрать другое место, ему бы это не удалось. Прибыв на вокзал, он обнаружил, что вагоны двенадцатичасового поезда набиты битком: даже в коридорах толпились крестьяне, спотыкаясь о свои пожитки. Вагон-ресторан был заперт. У входа стояли обеспеченного вида мужчины с портфелями и ожидали, пока их впустят. За несколько минут до полудня двери отворились, и мужчины втиснулись внутрь. Якимов зашел вместе с ними.
– А вот и вы, – сказал Галпин. – Поедете с комфортом.
Якимов нашел себе место и был совершенно доволен.
Тут же подали обед – совершенно ужасный. Один из венгров выразил свое недовольство, и старший официант накричал на него:
– Когда ваши немецкие друзья войдут в Трансильванию, вы и вовсе ничего не получите!
За обедом последовал чудовищный кофе; сахара не было. Всю свеклу отправляли в Германию, и сахар в Румынии встречался редко. Когда трапеза подошла к концу, удушливая жара в вагоне обогатилась сигаретным дымом. Шел четвертый час. Поезд так и не тронулся. Никаких объяснений задержки не давали; но она, казалось, никого и не беспокоила. Пассажирам было довольно того, что они находятся в поезде, который рано или поздно отправится, тогда как снаружи бушевали те, кому никакого поезда не досталось.
За обед было уплачено, столы опустели. В царившей в вагоне духоте разговоры утихли сами собой, и постепенно все присутствующие, включая Якимова, сложили руки на закапанных вином скатертях, уронили на них головы и заснули. Большинство даже не заметило, когда поезд всё же тронулся.
Кое-как состав добрался до гор. Якимов проснулся, когда официанты стали разносить кофе и кексы. Всем, кто отказывался, велели освободить место.
Жуя сухие кексы на соевой муке и потягивая серый кофе, Якимов разглядывал скалы и сосны Трансильванских Альп. Поезд останавливался на каждом полустанке. Люди на платформах были тепло одеты, но воздух в вагоне оставался теплым, безжизненным и мутным, словно выдохшееся пиво. Угнетенный великолепием видов, Якимов уткнулся лицом в пыльную репсовую занавеску и снова заснул. День медленно сменился вечером. Каждые полчаса разносили кофе; каждая следующая чашка была слабее предыдущей. Деньги таяли, и Якимов забеспокоился. Он понимал, что ему надо уходить из ресторана, но, видя, как толпятся люди в тамбурах, он оставался на месте.
В Брашове одно из мест освободилось, и его тут же заняли. Новоприбывший – еврей очень важного вида – поставил портфель и большую сумку под стол, стащил серебристую фетровую шляпу и уселся. Несмотря на всю свою важность, он без конца открывал и закрывал портфель, вытаскивал бумаги, проглядывал их, совал обратно и тем самым окончательно разбудил Якимова. Тот выпрямился, зевая и моргая, и еврей смерил его критическим взглядом:
– Sie fährt die ganze Strecke, ja?[44]
Выяснив, что перед ним англичанин, он стал держаться доверительно, хотя и надменно. Вытащив румынский паспорт, он помахал им перед носом у Якимова.
– Видите? Он у меня уже два года. Заплатил за него миллион леев. А теперь, – он пренебрежительно щелкнул по паспорту, – это прямой билет в концлагерь.
– Ну, всё не так плохо, – сказал Якимов.
Еврей презрительно фыркнул.
– Вы, англичане, такие наивные. Не верите в то, что происходит с окружающими. Вы что, не видели этих безумцев из «Железной гвардии»? Что они сделали в 1937 году? Отвезли евреев на бойню и развесили на крюках для туш.
– Но вы же едете в Клуж, – заметил Якимов. – Когда придут венгры, вы сможете получить венгерский паспорт.
– Что?! – Еврей взглянул на него со смесью гнева и презрения. – Вы думаете, я туда жить еду? Разумеется, нет. Мне надо закрыть там контору, и потом я сразу же уеду. Венгры ужасные люди, просто дикие звери. В Клуже сейчас очень опасно.
– Опасно?
Якимов был потрясен.
– А вы как думаете? – фыркнул еврей. – Думаете, румыны уступят свою землю по-джентльменски? Конечно там опасно. На улицах стреляют. Магазины заколочены. Еды нет.
– Вы хотите сказать, что рестораны закрыты?
Еврей расхохотался и похлопал по сумке.
– У меня с собой хлеб с мясом.
Видя, что Якимов приуныл, его попутчик с наслаждением начал рассказывать об изнасилованиях, грабежах, убийствах и голоде в Клуже. Румыны провели земельную реформу. При венграх крестьянам предстояло расстаться со своими делянками.
– Поэтому все носятся по улицам, как одичалые, – продолжал еврей. – Уже было несколько убийств, и врачи вывозят свои больницы. Отказываются лечить людей. Ужасное сейчас время. Вы не спрашивали, почему отправление из Бухареста так задержали? Из-за восстаний. Боялись, что на поезд нападут.
– Господь всемогущий! – сказал Якимов, понимая, что Галпин выбрал для себя более безопасное занятие.
– Вы по делам едете?
– Я журналист.
– И вы не знаете, что творится в Клуже?
Еврей рассмеялся и с жалостью поглядел на Якимова. За окном мрачные сумерки скрывали безжизненный пейзаж. Подали ужин; хуже его Якимов в жизни ничего не ел. Цена неприятно его поразила, тем более что оставшихся у него денег едва хватало на одну ночевку.
