– Как тебе моя зала? – спросил он, делая ударение на последнем слове, словно оно обладало некоторым иностранным шиком.
Якимова не интересовали интерьеры. Он оглядел помещение, отделанное в лиловых и желтых тонах, с огромным золоченым камином, который сторожили гипсовые негры в натуральную величину – обнаженные, если не считать шифоновых тряпиц, игриво прикрывающих громадные причиндалы.
– Восхитительно! – Якимов рухнул на диван и утонул в подушках. – Просто без сил. Без сил.
– Я сам ее спроектировал.
– И голоден как зверь, – напомнил Якимов.
Пока хозяин бродил по комнате, восхищаясь обстановкой, Якимов, нетерпеливо ожидавший выпивки, взглянул на Фредди повнимательнее. Как он изменился! Волосы, которые некогда шелковым полотном падали на лоб, теперь были пострижены en brosse[47]. Черты его лица никогда не были четкими, а теперь и вовсе потонули в розовой плоти, да к тому же он отрастил жуткие усишки, которые сидели на верхней губе, словно желтая короста. Его знаменитые своей голубизной глаза стали розовыми. Однако Фредди легко можно было узнать по движениям – как и прежде, удивительно легким.
Встретившись взглядом с Якимовым, Фредди хихикнул. Якимов узнал этот смешок. Только он и черты лица напоминали о золотом юноше образца 1931 года.
– Как хорошо ты выглядишь! – сказал Якимов.
– Как и ты, mein Lieber. Не постарел ни на день.
Довольный Якимов развязал шнурки со словами: «Больше не могу». Он разулся, после чего увидел, что носки у него прохудились и промокли от пота, поэтому снова втиснул ступни в ботинки.
– Заморить бы червячка, – сказал он, видя, что Фредди не двигается. Тот потянул за вышитый шнур колокольчика. Пока они ждали, Якимов приметил поднос, полный бутылок. – Может, нам пока что-нибудь выпить?
– Как это я упустил!
Фон Флюгель налил гостю изрядную порцию бренди. Якимов принял ее как должное. Фредди не раз пользовался гостеприимством Долли, когда она была при деньгах, а он – нет.
– Что привело тебя в Клуж? – спросил Фредди.
– О! – протянул Якимов, глядя на свой бокал.
– Думаю, спрашивать не стоит?
Ответом ему была утвердительная улыбка.
В дверь резко постучали. Фон Флюгель сел поровнее и выпрямился, после чего скомандовал:
– Herein![48]
В зал стремительно вошел молодой юноша в форме, мускулистый и, несмотря на абсолютно каменное выражение лица, явно крайне раздраженный. Якимову он не понравился, но фон Флюгель вскочил, весь легкость и хихиканье, восклицая: «Axel, mein Schatz!»[49], подошел к юноше и долго ему что-то убедительно шептал, пока они не пришли к некоему соглашению. Аксель вышел, хлопнув дверью, а Фредди объяснил:
– Бедняжка немного расстроен. Мы выдернули его из постели. Повар здесь местный, он уходит домой после ужина, и я остаюсь на попечении мальчиков.
Аксель вернулся с тарелкой бутербродов, с явной неохотой поставил ее на стол и ушел, вновь хлопнув дверью.
Якимов, с наслаждением опустошив бокал, принялся за бутерброды – грубовато нарезанные, но с увесистыми кусками индейки. Он отмахнулся от извинений Фредди:
– Бедный Яки привык к простой еде.
Когда он поел, граф, игриво глядя на него, подошел к углу комнаты, отгороженному кушеткой Рекамье.
– У меня тут есть удивительные штучки, – сказал он.
Якимов с трудом поднялся на ноги. Фон Флюгель отодвинул кушетку, поманил друга в угол и вручил ему лупу. На стенах висели персидские миниатюры. Якимов изучил их, цокая языком и приговаривая: «Ну надо же!» – но подобные вещи его не интересовали, и он надеялся, что ему не придется осматривать всю коллекцию.
– Сюда, сюда, – сказал Фредди, увлекая его в другой конец комнаты к высокому шкафчику с плоскими ящиками. – Посмотри мои японские литографии.
– Ничего себе! – сказал Якимов, беря протянутые литографии. – Такими произведениями надо наслаждаться сидя.
Он попытался вернуться на диван, но фон Флюгель продолжал таскать его между лиловыми и желтыми креслами, открывая лакированные шкафчики, чтобы продемонстрировать свою подборку «лакомых штучек».
Когда бренди выветрился, Якимов не только соскучился, но и разозлился. Он успел забыть, что Фредди был таким дурачком.
– Поскольку я занимаю официальный пост, мне приходится соблюдать осторожность, – сказал фон Флюгель. – Но я надеюсь, что однажды у меня будет возможность выставить эту коллекцию в моей зале.
– Зала! – воскликнул Якимов. – Где ты набрался этого жуткого жаргона?
– Что, так не говорят? – спросил Фредди, очевидно слишком возбужденный, чтобы обидеться. – Надо показать тебе мексиканскую керамику.
Когда Якимову показали абсолютно всё, фон Флюгель явно вообразил, что заслужил некое вознаграждение.
– Ты так и не сказал, зачем приехал в Клуж, – протянул он комически жалобным тоном.
– Сначала мне надо выпить, дорогой мой, – ответил Якимов, погружаясь в подушки. Отхлебнув из полного бокала, он пришел в хорошее настроение. – Если бы я тебе сказал, что я военный корреспондент, ты бы мне не поверил.
Фредди явно был удивлен.
– Военный корреспондент! В какой же зоне?
– В Бухаресте, конечно.
– Но Румыния же не воюет.
Якимов счел это возражение несущественным.
