Они оба были крупными мужчинами, оба загоревшие, и сейчас выглядели очень похожими. Различался лишь цвет волос: волосы Гая выгорели на солнце, шевелюра Дэвида оставалась черной. Его влажные кудри блестели, как и лицо. Оба несли пиджаки в руках, рубашки у них вымокли насквозь. В комнате запахло по́том.
– Огласили условия договора, – сказал Гай. – Румыния должна отдать всю Северную Трансильванию – самую богатую ее часть.
– Неплохая земля, – с удовольствием вставил Дэвид. – Около семнадцати тысяч квадратных миль, население – два с половиной миллиона человек. На деле это значит гораздо больше. Румыны очень трепетно относятся к Трансильвании, для них это «колыбель нации». Начнутся проблемы, и его величество скоро это поймет.
– Что творится на улице? – спросила Гарриет.
– Все плачут.
Гарриет была так потрясена, что ей самой хотелось заплакать. Если бы ее спросили, как она восприняла новость, она бы ответила, что и не ждала ничего иного, но на самом деле, как оказалось, она питала смутную, бесплотную надежду, которая в последнее время охватила всех румын.
Пока они ужинали, солнце соскользнуло за тучи, клубившиеся на западе. Над площадью нависла мрачная тень. Толпы притихли, словно после взрыва. Даже автомобильное движение замерло. Гарриет не хотелось есть: как и после землетрясения, ей хотелось выйти на улицу и потрогать землю.
– И что же, румыны готовы это принять? – спросила она.
– А что им делать? – ответил Дэвид. – Условия продиктовали Риббентроп и Чиано. Румынским министрам сказали, что, если они не согласятся, их страну тут же оккупируют немецкие, венгерские и русские войска.
– Румыны могли бы дать отпор, – заметила Гарриет.
Дэвид ел с аппетитом. Разгоряченный последними событиями, он тем не менее ответил на эту глупость с терпеливым дружелюбием:
– Война между Румынией и Германией напоминала бы жизнь первобытного человека: такая же грязная, кровавая и короткая.
– Но почему же с румынами так поступают?
– Они и сами гадают. Думаю, они расплачиваются за свою давнюю дружбу с Британией. Кроме того, ходят слухи, что Кароль только притворялся, что сотрудничал с Гитлером, а сам тем временем пытался заключить союз со Сталиным.
– Думаешь, это правда? – спросил Гай.
– Как бы то ни было, этому поверят. Кароль – умный человек, который с самого начала и до конца вел себя как дурак. Хуже всего здесь то, что этот раздел не решит проблем с Трансильванией. Гитлер просто разрубил ребенка на две части. Но что ему с того? Он утихомирил венгров, и, если ему понадобится их помощь, он легко ее получит.
Они вышли на балкон выпить кофе. Сумерки почти сменились ночью. Во дворце сияли люстры. На площади собралась огромная толпа. Тишина закончилась, в воздухе повисло ощущение беспокойства. Тени внизу двигались, кто-то обращался к ним. Вдруг чей-то тенор запел национальный гимн, который начинался со слов: «Tresca Regili» – «Славься, король!»
Не успел голос пропеть и несколько слов, как его заглушили сердитые возгласы. Слышно было слово «abdică»; его подхватили и стали повторять в разных частях площади, всё громче и громче, пока не стало казаться, что весь гнев страны воплотился в одном-единственном требовании: свергнуть короля.
Следующая неделя выдалась для Якимова очень непростой. Всякий раз, когда он по пути в бар или домой пересекал площадь, его толкали и оглушали своими воплями митингующие за или против короля – но чаще против. Ему в руки совали листовки, в которых Кароля называли предателем. Гвардисты заявили, что могут доказать, будто он пытался заключить союз с Россией. Это чудовищное предательство, сказали они, отвратило от Румынии ее немецких друзей. В этом свете решение гитлеровской коалиции по Трансильвании можно было назвать даже справедливым. Страна всего лишь расплатилась за грехи своего правителя.
Однако гвардисты были единственными, кто превозносил гитлеровскую коалицию. Так вот как фюрер обращается со своими детьми, говорили остальные. Вот как он наградил их за скот, зерно и масло, которое они посылали в Германию! На самом же деле Гитлеру не удалось вторгнуться в Британию, и потому он в отместку отвернулся от Румынии! Якимов как-то видел, как с одного из автомобилей сорвали свастику и бросили на землю. Эта сцена только усилила его тревогу. Какой провал, повторял он. Какой провал!
Хаджимоскос намеренно расстроил его, описав чудовищные последствия низвержения королей. «Гвардия» не обращала на Хаджимоскоса ни малейшего внимания, и ему было не на что от них рассчитывать, так что он стал страстным роялистом. С уходом короля начнется «абсолютная анархия», утверждал он.
– Мы, аристократы древнейших родов, пострадаем первые, – сообщил он Якимову. – Вас тут же арестуют – как представителя правящих классов Англии. Гвардисты ненавидят всё британское. Я бы не поручился, что они не соорудят гильотину. Снова начнется la Terreur, уверяю вас. Мы с вами в одной лодке, mon prince.
С этими словами он пожал Якимову руку. Озлобившись против Германии, румыны вспомнили о былой дружбе со своим давним союзником.
