Около полуночи пассажиры зашевелились, надеясь на скорое окончание путешествия. Кофе не подавали с самого ужина. Кухня закрылась, однако поезду оставалось ехать еще около двух часов.
Когда они добрались до Клужа, Якимов привстал, чтобы попрощаться со своим спутником, но тот уже собрался и теперь пробивал себе путь к выходу. Остальные пассажиры были заняты тем же, поэтому через несколько минут Якимов остался в одиночестве. На платформе было темно, и никаких чиновников или носильщиков там не было. Всё было заперто. У выхода с вокзала стоял солдат с ружьем. Якимов вновь забеспокоился.
Выйдя на улицу, он понял, почему остальные так спешили. Такси здесь не было: вместо них к поезду съехалось с полдюжины древних телег, которые уже увозили своих пассажиров прочь. Тем, кто не успел ими воспользоваться, пришлось идти пешком. Странно было видеть вокруг так мало людей. Видимо, часть путешествующих сошли по пути, и Якимов пустился в путь в очень малочисленной компании людей, которые тут же разошлись в разных направлениях. Вскоре по окружившей его тишине он понял, что остался в одиночестве.
В Клуже он ожидал увидеть беспорядке и погромы, но теперь пустота пугала его куда больше. Якимов шел по длинной улице, ведущей к центру города. Свет белых фонарей отражался в асфальте. На тротуарах было темно. В кустах мог спрятаться кто угодно. Добравшись до домов, он вздохнул с облегчением; тут же он вышел на площадь у собора, которая, по словам Галпина, являлась центом города. Здесь располагалась главная гостиница. Галпин пообещал, что позвонит и закажет комнату. Видя, что вестибюль освещен, Якимов благодарно подумал, что его ждут.
Когда он назвался, молодой клерк беспомощно развел руками. Им никто не звонил, поскольку телефон не работал; впрочем, это всё равно ничего бы не изменило. Гостиница уже давно была переполнена. Все гостиницы в Клуже были переполнены. Румыны приезжали, чтобы завершить свои дела в Трансильвании. Венгры съезжались, чтобы захватить предприятия первыми.
– Это передача власти, – сказал молодой человек. – Во всем городе нет ни единой свободной койки.
Пожалев Якимова, который уже упивался жалостью к себе, он добавил:
– Вы можете переночевать на скамейке на вокзале.
Якимову пришла в голову другая идея. Он спросил, как пройти к дому графа Фредди фон Флюгеля. Радуясь, что у Якимова будет убежище, молодой немец довел его до выхода из гостиницы и указал на белый венгерский особняк восемнадцатого века, который стоял в сотне ярдов.
Несмотря на ночную духоту, все ставни в доме были закрыты. Из-за тяжелой двери, подбитой железом, он напоминал крепость. Якимов добрые пять минут стучал в эту дверь, пока в ней не открылось решетчатое оконце и швейцар по-немецки не приказал ему убираться и при необходимости вернуться наутро. Якимов сунул руку в окошко, чтобы его не захлопнули, и заявил:
– Ich bin ein Freund des Gauleiters, ein sehr geschätzter Freund. Er wird etzückt sein, mich zu begrüssen[45].
Эти слова ему пришлось повторить несколько раз, и в конце он чуть не прослезился. Постепенно они возымели действие, и дверь открылась.
Швейцар жестом велел ему присесть на каменную скамью в каменном зале, где было холодно, словно в подвале. Якимов просидел там двадцать минут. За стенами была жаркая летняя ночь, он был одет в шелковый костюм и постепенно начал дрожать и чихать. Единственным развлечением были огромные фотографии Гитлера, Геринга, Геббельса и Гиммлера, которые он безразлично разглядывал. Для него эти люди были всего лишь представителями другого мира. Если Фредди теперь водился с ними, тем лучше для них всех.
Наконец на вершине лестнице появился чей-то силуэт. Якимов подскочил и воскликнул:
– Фредди!
Граф, неуверенно хмурясь, медленно спустился по ступеням, после чего, узнав Якимова, распростер объятия и бросился к нему. Полы его желтого расшитого халата развевались.
– Возможно ли это? – вскричал он – Яки, mein Lieber![46]
Глаза Якимова наполнились слезами облегчения. Он упал в объятия Фредди.
– Дорогой мой, – всхлипнул он. – Сколько воды утекло с нашей последней встречи!
Он крепко вцепился в старого друга, вдыхая исходящий от него крепкий аромат гардении.
– Фредди, – бормотал он, – Фредди!
Когда волнительный момент встречи прошел, фон Флюгель сделал шаг назад и недоверчиво посмотрел на Якимова.
– Но насколько это благоразумно, mein Lieber? Мы теперь, так сказать, в противоположных лагерях.
Якимов отмахнулся от этого соображения.
– Я в отчаянном положении, дорогой мой. Только что приехал из Бухареста и обнаружил, что гостиницы переполненны. Во всем Клуже нет ни единой свободной койки. Не мог же я ночевать на улице.
– Разумеется, нет, – согласился фон Флюгель. – Я только ради твоего же блага надеюсь, что за тобой никто не следил. Ты что-нибудь ел?
– Ни крошки, дорогой мой. За весь день ни кусочка. Умираю с голоду, и ноги еле держат.
Граф провел его наверх и, распахнув дверь, принялся щелкать выключателями. Люстры венецианского стекла залили светом огромный зал.
