Я сидел, не смея ни пошевелиться, ни взглянуть на нее. Я боялся, что, увидев мое лицо, Зоя сразу же поймет все банкротство моих пустопорожних увещеваний. Я тщетно искал выхода из этой невольной ловушки, в которой не то что действовать, но даже дышать становилось невыносимо. Презирая себя за малодушие, я искал уже не выхода, а хотя бы какую-нибудь самую маленькую отдушину, через которую можно было бы вдохнуть отрезвляющий дух мужества… Я говорил какие-то несуразные слова, от чего-то предостерегал Зою, в чем-то преднастораживал, а в шальной отупевшей голове неотвязно вертелся один и тот же вопрос: «Что же придумать? Что же придумать?..»
Но Зоя понимала мое волнение совсем иначе. Не зная, как утешить и успокоить меня, она присела рядом на корточки и, обняв, взглянула в глаза… И опять все выходило наоборот: теперь Зоя уговаривала меня не волноваться и уверяла, что все будет отлично… Наши взаимные увещевания окончательно зашли в тупик, все возможные слова утешения были сказаны, и тут я наконец сообразил, что нужно сменить пластинку…
— А из тебя действительно получился весьма убедительный оппонент, — через силу улыбнувшись, сказал я и ласково провел рукой по Зоиной голове. — Все мои сомнения разнесла в пух и прах.
— Нет, ты понимаешь, я очень переживаю, когда ты… — взволнованно начала Зоя, но я поспешно прервал ее:
— Ой, Зоенька, хватит, хватит, хватит! Давай поговорим о чем-нибудь еще.
— Ты пойми, мне хочется разобраться во всем до конца. Ведь у нас столько еще невысказанного.
— Не нужно нарушать естественного хода событий. Все придет само собой…
— Это верно. Ну тогда расскажи мне что-нибудь. Я очень люблю тебя слушать… Я так привыкла к тебе. — Зоя, видимо, накрепко уверовала в прочность нашего союза. Во всяком случае, чуть ли не в каждой ее фразе я постоянно улавливал этот режущий ухо мотив. — Давай о другом… Может, о литературе?.. Твой рассказ о Блоке был для меня сплошным откровением.
— Да ну уж — откровением?.. Все это пробелы нашей школьной программы, — я ухватился за эту мысль, потому что варьировать ее можно на все лады и до бесконечности.
— Ведь целый литературный период остается за пределами школьной программы. Ты вот говоришь: Блок для тебя откровение. Конечно, откровение, если в школе тебе о нем сказали, что жил-де, между прочим, певец Прекрасной Дамы, который вдруг после революции написал «Двенадцать» и «Скифы». А почему, откуда взялись эти «Двенадцать», не разъяснили, потому что в программе на символизм часов не предусмотрено. А если бы Блок, как, впрочем, и ряд других крупных писателей этого периода, изучался бы в школе монографически, вся логика и закономерность его пути стала бы совершенно очевидной. И тогда стало бы понятным, как после отвлеченной Прекрасной Дамы поэт встретил конкретно осязаемую Незнакомку, которая привела его в Страшный мир — в Город, наполненный миазмами буржуазности — лютого, ненавистного для поэта понятия. И как потом во имя крушения этой буржуазности Блок приветствовал революцию и воспел ее очистительную силу… Ведь если объяснить все это школьнику, он яснее и органичнее осознает не только «Двенадцать», но и Блока в целом. Вот ты сама удивилась, какая реальная картина скрывается за метафористикой «Там — в улице…».
— Ты знаешь, я не нашла этого стихотворения.
— Ну-ка, дай книжку, — воспользовался я случаем, чтобы окончательно разрушить наш интим.
Зоя подошла к кровати, на которой лежала книга, а я поспешил встать и, расправившись, незаметно и с облегчением вздохнул. Зоя подала мне сборник и остановилась рядом, положив руку на мое плечо, но я шагнул вперед, будто бы подходя ближе к свету.
— Вот:
