— А потому, что методология этого периода до сих пор не разработана. Девятнадцатый век обсосали до косточек и выставили напоказ его звенящий скелет, этакую омертвленную схему: «Евгений Онегин» — «энциклопедия русской жизни», Печорин — «страдающий эгоист», Некрасов — «певец мести и печали», Гоголь — «Русь-тройка», Толстой — «кричащие противоречия»… Тут дорожка накатана, тут все как по маслу: чему учили учителей и их учителей, тому и они учат. Как говорится, чем богаты — тем и рады. А вот там, где были какие-то кривотолки, там мы уже спотыкаемся… Достоевский — уже заминка. А уж предреволюционный период — и подавно. Ведь, шутка сказать, Бунина в школе не проходят…
— Бунина я тоже не читала…
— Серьезно?!
— Правда. Как-то по приходилось.
— Слушай, ты обкрадываешь себя… У меня, знаешь, бывают такие периоды запойной увлеченности. Вот сейчас в Киев я приехал с булгаковским настроением. А был такой же бунинский период. Это еще в университете. Я чуть было своих любимых символистов не предал… Как раз в это время вышел однотомник Бунина с «Жизнью Арсеньева», и там было несколько рассказов из «Темных аллей». Я буквально ошалел тогда. Всеми правдами и неправдами раздобыл этот сборник и целых полгода, наверное, не выпускал из рук. Вот тогда-то и пришел конец моим ученым мудрствованиям.
— А почему?
— Да потому что литературоведческое пережевывание показалось мне совершенно ничтожным по сравнению с живой литературой.
— Но ведь это всегда существовало и существует — независимо одно от другого.
— Вот именно что независимо или почти независимо.
— Нет, я хочу сказать, что одно дополняет другое. Ведь кто-то должен заниматься этим. Хотя бы для того, чтобы выработать ту самую методологию, о которой ты говорил.
— Вот и пусть себе на здоровье занимаются, изучают, кому это по душе. А у меня интерес пропал начисто. Я, конечно, не отрекаюсь ни от чего и ни в чем не зарекаюсь, но меня невероятно потянуло к живому слову.
— Это после Бунина?
— После «Темных аллей». И все началось с одной-единственной фразы. Она как бы ключевая ко всему сборнику. «Сочинитель имеет такое же право быть смелым в своих словесных изображениях любви и лиц ее, каковое во все времена предоставлено было в этом случае живописцам и ваятелям: только подлые люди видят подлое даже в прекрасном или ужасном…» Ты понимаешь, насколько это верно! Действительно, почему мы восхищаемся Роденом и Джорджоне, Микеланджело и Рубенсом, Ренуаром и Тицианом — смотрим, видим красоту и восхищаемся. А писатель, в лучшем случае, доходит до поцелуя и ставит стыдливое многоточие!..
— Может быть, это сила литературной традиции или просто какая-то инертность?
— Как тебе сказать? Поступательность литературного процесса самоочевидна. И смысл развития литературы, на мой взгляд, заключается в более углубленной разработке душевного мира человека — в его исканиях, находках, поражениях. На ошибках учатся… Помнишь это хрестоматийное, некрасовское: «он проповедует любовь враждебным словом отрицанья». Это ведь касается не только сатиры. Здесь есть какая-то неуловимая связь с бунинскими рассказами о любви. Все они соединены одной темой — счастье и трагедия любви. Да и сюжеты так или иначе варьируются в одном ключе — это горькая радость любви. Но как тонко, как безукоризненно тактично и высоко решаются эти сюжеты. Причем, понимаешь, все в них реально и осязаемо и в то же время возвышенно и одухотворенно… Взять, допустим, любовные новеллы Бунина и Мопассана — кстати, одного из любимейших бунинских авторов. Так вот у Мопассана это чаще всего любовные приключения — с этаким элементом фривольности, тогда как у Бунина — это любовная драма, напряженная и мучительная. Оба эти подхода к теме, разумеется, вполне правомерны. Более того, каждый из них несет в себе не только конкретные приметы времени, но и отражает психологию национального характера. И каким же чутьем, каким безупречным тактом нужно обладать, чтобы в зримых, предельно откровенных образах воплотить тончайшие движения дремучей русской натуры! Нет, это невозможно пересказывать и объяснять. Ты обязательно прочти «Темные аллеи» и «Жизнь Арсеньева». Я говорю, для меня это было настоящим переворотом. Вернее, поворотом к литературе, какой-то творческой аккумуляцией.
— А ты сам не пробовал писать о любви?
— Пробовал. Но я мечтаю о другом. Я хочу написать и обязательно напишу книгу о своем отце. По фактам его биографии я выскажу свое отношение к событиям первой половины нашего века и перекину мост в сегодняшний день.
— А где твой отец?
— Он умер после войны. Вернулся израненный, контуженный, потом два года госпиталей. Но у него была богатая, яркая жизнь. И вот, зная его тогдашние метания и то, что вышло на поверку, я преломлю все это через свое сегодняшнее восприятие. Мама говорит, что мы очень схожи и характерами, и темпераментами. И еще я, так же как и он, очень люблю лошадей — у нас в роду все были кавалеристами. Я хочу написать о героике русской конницы — пройти лихим аллюром через империалистическую, гражданскую и Отечественную войны…
— А ты хорошо знаешь своих предков?
