Ты чувствуешь, как сильно мужское начало в этом стихотворении! Брюсовского Дон-Жуана ни с чьим другим не спутаешь. А вот у Цветаевой уже иной Дон-Жуан — тоскующий, страдающий, страждущий…
— Прочти для сравнения.
Неимоверным усилием удержал я себя от этого сладостного искушения.
— Ну, ну, ну — хватит! Потом когда-нибудь. Я просто привел пример антологичного любовного стихотворения Брюсова. Может, оно заинтригует тебя, и ты возьмешь да и полистаешь его сборник.
— Обязательно полистаю. Но только вот, знаешь, — ты пойми меня правильно — вот по этим двум стихам, которые ты прочел, у меня создалось впечатление какой-то напряженности. Словно вот, знаешь, звучит туго натянутая басовая струна.
— Правильно, это и есть басовый мажорный тембр брюсовской поэзии.
— Хорошо, я согласна, в этих стихах чувствуется мажорный тембр и ощущается, как ты говоришь, мужское начало. Но здесь все подсказано содержанием, здесь нельзя сказать иначе. Ну а если, допустим, нужно передать чувство женщины, тогда как? Или у Брюсова все такие, ну, что ли, мужские стихи?
— Совсем нет… В этом-то вот все и дело! Художник должен уметь перевоплотиться в того или иного персонажа, но перевоплотиться по-своему, чтобы читатель безошибочно угадал его автора. Вот возьми, например, «Египетские ночи» — Брюсов дописал незавершенное произведение Пушкина. Тут уже двойная задача: нужно по пушкинскому камертону попасть в одну и ту же тональность и вместе с тем остаться самим собой… Но, впрочем, этот пример нехарактерен, потому что Брюсов здесь работает как бы в соавторстве, а во-вторых, в роковых страстях Клеопатры все-таки, как ни странно, довлеет, условно говоря, мужское начало… А кстати, вот прекрасный образец: в той же «Третьей страже» есть другая литературная реминисценция — «Флоренция Декамерона»:
Ты чувствуешь, здесь уже все иначе — хотя и здесь прекрасно узнается брюсовский поэтический тембр. Но тут уже не сонет, а терцина — более женственная, льющаяся форма стиха. Да и в содержании нет той жесткой однозначности, что в «Дон-Жуане». Тут женский характер — как бы два его полюса, воплощенные в образах великих флорентийцев Боккаччо и Данте. Это два восприятия любви — чувственное и духовное, земное и платоническое. «Вам было непонятно слово «стыд»!»… Ну да, конечно же, ведь и чувственность, и целомудрие воспринимались как естественное проявление человеческого характера, как высшая ступень духовной раскрепощенности… Но это уже из другой области. — Я вновь почувствовал инерцию рискованного скольжения и поспешил вернуться на круги своя. — Я просто хочу сказать, что кажется просто абсурдным, когда буквально вселенское клокотание страстей выдается, не мудрствуя лукаво, за этакую абстрагированную рационалистическую космогонию… Зато как все просто и понятно: р-раз — и припечатали штемпелем, словно заинвентаризировали. Теперь все понятно, все на месте, все разложено по полочкам…
— Но почему же все это так получается?
