— По-моему, каждый должен знать свое прошлое.
— Но ведь не у всех людей такие биографии, как, допустим, у твоего отца.
— Да нет же! Знать прошлое — это не значит, что нужно просмаковывать его, а как раз наоборот. Нужно предостерегать людей от повторения ошибок. Жизнь диалектична. И гармония жизни, гармония искусства возникает там, где на весах истории равномерно распределяется и черное и белое…
— Но не всегда жизнь бывает гармонична. Что же, выходит, художник должен подправлять ее?
— Ни в коем случае! Это уже будет искажение истины, подтасовка… Иной ловкач до такого блеска надраит медяшку, что она блестит ярче золота. Но прошло время, и потускнела штучка. Только опытный, искушенный мастер отличит напряженный блеск золота от нахального сияния бронзы… И наоборот — подлинная жемчужина светится и на дне океана. Смешон восторженный розовощекий оптимист, но отвратителен и злобствующий брюзга. В искусстве царствует закон золотой середины.
— Именно — золотой. Это ведь не случайно сказано, правда?
— Конечно! Золотая середина — это и есть гармоническое распределение света и тени. Вот ты читала сейчас Блока. Мне кажется, что у него это соотношение доведено до совершенства. Блоковскую гармонию чувственно осязаешь и в лирических стихах, и в патетике. Ты вдумайся, ведь «черное и белое» — это не только зримые внешние приметы — «За море Черное, за море Белое, в черные ночи и в белые дни», ведь вся поэма «Двенадцать» строится на световом контрасте: «Черный вечер. Белый снег». Это — мироощущение, и в то же время это — инстинктивное, врожденное чувство гармонии. И так всегда у большого художника.
— Хорошо, ну а как же быть с сатирой? Ведь там заведомый перекос, заведомое сгущение красок…
— Сатира тоже должна быть гармоничной. Нет ничего хуже, чем злобствующее очернительство. Если бичевание порока совершается во имя лучшего, то так же недвусмысленно должен быть обозначен нравственный идеал художника. Допустим, в малых формах — в басне, например, — это резюмирующая мораль. А в эпическом жанре — пафос произведения. Вот посмотри, назвал же Гоголь «Мертвые души» поэмой. Какая тут поэзия? Сплошная фантасмагория. И все же это поэма о России, о ее ужасах, о ее страданиях. Да, на поверхности жизни занозой сидят все эти Чичиковы, Ноздревы, Собакевичи. Но есть другое — глубинное, подлинное, извечное. Это одухотворенный образ русского национального характера — птица-тройка… С ней ли тягаться чичиковской бричке?! Вот это и есть проповедь любви через отрицание, о чем писал Некрасов… Или вот возьми Достоевского. Сквозь все нагромождения ужасов, среди преступлений и изуверств, в душевном надломе у него всегда отчетливо просматривается высокое духовное начало человека… И это вполне понятно, ибо подлинное искусство всегда гуманистично, а стало быть, и гармонично.
— Мне хотелось бы почитать, что ты пишешь…
— Читать-то пока что нечего. Но я напишу… Напишу об отце — напишу себя в том времени.
— А ты не хотел бы написать себя в этом времени?
— Не знаю… Наверное, хотел бы. Но только не в буквальном смысле себя, а свое окружение. Все-таки мы очень интересно жили — пусть нескладно, безалаберно, но интересно, потому что время было горячее. И пусть не все сложилось так, как мы мечтали, и пусть жар-птиц мы не поймали, но и воронами не удовольствовались…
— О себе писать, наверное, очень сложно. Потому что если писать, то нужно без умолчаний и честно.
— Да нет же, не в буквальном смысле о себе, но пропустить себя через вымышленный образ или наоборот — пропустить образ через самого себя. И именно по-честному, не скрывая никаких, даже самых нелицеприятных поступков… Даже прежде всего — нелицеприятных, чтобы предостеречь от них других людей.
— А ведь в герое, наверное, всегда чуточку отражается сам автор. Правда?
— Ну а как же?.. В Печорине есть что-то от Лермонтова, в Левине — от Льва Толстого… А возьми «Игрока» Достоевского или ту же «Жизнь Арсеньева». Да и как же иначе? Конечно, любой образ, персонаж, любое явление художник формирует на основе типических обобщений, но отформовывает все это по своему усмотрению, отталкиваясь от собственного жизненного опыта, от своих пристрастий. Любой изначальный материал должен быть переосмыслен, подвергнут многогранной обработке… Огромные глыбы каменного угля должны спрессоваться для крошечного алмазного зернышка. Но и алмаз становится бриллиантом только после многотрудной обработки, когда он попадет в руки мастера. Точно так же и в литературе: из сотни случаев выкристаллизовывается какой-нибудь самый незначительный эпизод, какая-нибудь единственная сценка… Бытописание как таковое — это работа старателя, а литература — это гравильня… Еще Достоевский говорил, что «надо быть слишком подло влюбленным в себя, чтобы без стыда писать о самом себе».
— Ну а лирика — это ведь чаще всего о самом себе.
— Конечно. Но это выражение самого себя в чем-то созвучном другим людям. Если стихи найдут отзвук в сердцах людей, значит, тональность взята верно.
— А ты писал стихи?
— Писал.
— Ну и как — находил отзвук?
— Не знаю, не мне судить.
