— В этом, наверное, главная моя беда. Все приходит, а мы не можем удержать то, что пришло. И все проходит своим чередом, проходит мимо нас…
— Ты сам все усложняешь, — Наташа положила руки мне на плечи и взглянула в глаза. — Я не хочу, чтобы мы так расстались. Ты позвонишь мне? — шепнула она.
— Зачем? — Мне стало вдруг грустно и тревожно. — Чтобы встретиться, встряхнуть прошлое, перекроить его по нашим сегодняшним меркам и расстаться?..
— А прошлое ведь совсем рядом, — улыбнувшись, сказала она. — Проводи меня до дому.
Хорошо знакомым двором прошли к знакомому подъезду, у которого четыре года назад отзвучали наши «колокольцы». Шли молча. Наташа, видимо, о чем-то думала или не решалась заговорить. А меня разбирала какая-то щемящая жалость — не то к ушедшему прошлому, не то к сегодняшнему настоящему, в котором я старался увидеть и не узнавал Наташу.
— Ты позвонишь мне? — снова спросила она.
— Обязательно! — чуть качнувшись вперед, ответил я и, как прежде, будто бы между прочим поцеловал ее в лоб.
От неожиданности она моргнула, а потом резким движением обняла меня, чмокнула в щеку и, быстро повернувшись, побежала по лестнице.
— У вас закурить не найдется? — донесся до меня чей-то незнакомый голос.
Я остановился и долго не мог сообразить, что происходит и о чем спрашивают. После повторного вопроса похлопал себя по карманам и с сожалением отметил, что курить действительно нечего.
— И стрельнуть-то не у кого, нигде ни души, — не унимался встречный. — Может, таксёра попробуем остановить? Все горло свело.
— Давай попробуем. Только и машин что-то совсем не слышно.
— Вот так и бывает: ларьки с мороженым и зимой и летом чуть ли не до двенадцати работают, а курева после девяти с собаками не сыщешь.
— Это уж точно, — отозвался я.
— С вечера не курил. У бабы все бычки собрал.
— Обычное дело: всегда не хватает курева да водки, — усмехнулся я, а между тем самому вдруг нестерпимо захотелось закурить.
Мы остановились посреди площади и стали прислушиваться к шуму машин. По первому же отдаленному признаку бросались наперехват. Но чаще всего машины даже не останавливались на наши отчаянные «голосования», а в тех случаях, когда они замедляли ход, шоферы оказывались либо некурящими, либо в том же бедственном положении, что и мы. В конце концов у одного таксиста, кстати сказать, некурящего, мы разжились парой сигарет, забытых, как он выразился, «пьяной гусыней»… Мы с наслаждением затянулись, и сразу отлегло от сердца.
— Тоже небось от бабы спешишь? — ухмыльнулся мой неожиданный попутчик. — Видно, сейчас дома буча будет?
— Да нет, некому мне бучу устраивать.
— Уж больно шибко летел ты.
— Это так, для встряски. Застоялся…
— Не вышло, значит, у тебя, — посочувствовал парень.
— Да нет, тут другое, тут перепады.
— Крутануло тебя, значит, по синусоиде.
— Значит, по синусоиде, — я невольно встрепенулся: случайный встречный вдруг ввернул словечко, которым я когда-то определял свои отношения с Наташей.
— А чего ты удивляешься? — продолжал парень, заметив мою реакцию на неожиданно оброненное слово. — По синусоиде мы живем, знаешь, зигзагом так, зигзагом… — и он подтвердил свой довод выразительным и резким жестом.
— Уж эти синусоиды я знаю как свои пять пальцев.
— А ты что — физик?
— Нет, редактор я. Но я о другом…
— Вот-вот, и я тоже… Я шофер. Нас знаешь в какие виражи другой раз заносит… — засмеялся парень.
— А я как раз редактирую автомобильную многотиражку.
— Значит, выправляешь нашу синусоиду? — весело отозвался он.
— Вроде того…
— Эх, друг, всех кривых не выпрямишь…
— …но стремиться к этому надо.
— Ну-ну, стремись!
У Неопалимовского мы расстались: он свернул в переулок, а меня потянуло на старую тропу — на Арбат. Я даже усмехнулся, что, как преступник, возвращаюсь на место происшествия. Но тут же скорректировал эту мысль — не только преступника, но и пострадавшего часто тянет на старое пепелище…
Лиловатый тягучий сумрак уныло окутывал хорошо знакомые и слишком памятные силуэты старого Арбата. Меня познабливало — то ли от осенней предутренней промозглости, то ли под впечатлением неожиданных ночных всполохов. Зябко съежившись и встряхивая отяжелевшей головой, я незаметно для себя ускорял шаг. И эта ходьба, и сумбур разрозненных воспоминаний никак не давали сосредоточиться. Я пытался построить мысли в единый ряд последовательных событий, но они прыгали и вертелись, наскакивая одно на другое… «Всех кривых не выпрямишь», — вспомнились слова случайного попутчика…
Каков я прежде был, таков и ныне я…
А вот киевские мои зигзаги вообще не укладывались ни в какое геометрическое построение. То, что сама по себе эта линия представляла кривую довольно запутанного виража, было совершенно очевидно. Но вот куда она гнула, к плюсу или к минусу, — понять было трудно. Скорее всего, здесь перепуталось и переплелось между собой сразу несколько линий…
