Я встал и демонстративно покинул совещание.
На следующий день приехал Тихонов. Утром до открытия выставки, он провел короткое совещание, на которое я не попал, потому что был у Тани. Мне рассказывали, что Шапиро, докладывая Тихонову о выставке, вскользь отметил, что товарищ Ланской непосредственного участия в ее работе не принимает, потому что прикомандирован к пресс-центру. Тихонов сказал, что газетные отклики на выставку он знает, и спросил, была ли передача по телевидению. После утвердительного ответа можно было понять, что со стороны начальства ко мне претензий не имеется и гроза пронеслась стороной… В тот же день Тихонов снова уехал с делегацией.
А потом в Киев прибыл мой новоиспеченный шеф Федя Крохин, сопровождавший обычно в поездках начальника нашего главка Глеба Васильевича Сидорова… В сообщение Шапиро о новом назначении Крохина никто всерьез не поверил — слишком хорошо знали у нас Федю, известного больше под шутливым титулом «классика». Он пописывал стишки на уровне незадачливого школьника, почти никогда не публиковался в периодике, но всегда выступал на наших местных вечерах (иногда сверх программы и на афишных вечерах, если там бывал кто-нибудь из его знакомых) и печатался в каждом номере стенгазеты, за что и получил в обиходе титул «классика». Правда, он был автором двух поэтических сборников, вышедших в разное время на периферии. Крохину было далеко за пятьдесят, но для всех он был просто Федей. И все же, несмотря на пышный титул и почтенный возраст, больше полтинника в долг ему никто не давал, потому что все хорошо знали, что это дело дохлое…
Да и не только незадачливая репутация поэта-неудачника и известные грешки в прошлом, когда Федя погорел в какой-то взятке, определяли его реноме. Уже внешний вид нашего классика невольно вызывал улыбку. Шарообразное туловище низкорослого Феди венчалось вросшей в плечи и заплывшей жиром женоподобной головой с подслеповатыми глазами и огромной в мелких кудряшках негроидозной шевелюрой. В разговоре Федя сильно шепелявил, а при ходьбе пыхтел как паровоз и так же ритмично вздрагивал — правая нога чуть приволакивалась и малость загребала за ним. И начиная с внешнего вида и кончая добротным, испытанным временем графоманством, все в нем вызывало впечатление какого-то врожденного шутовства, несовместимого не только с представлением о начальнике отдела пропаганды, но и вообще о человеке, занимающемся чем-то серьезным… Узнав от Шапиро о новом Федином назначении и о его предполагаемом приезде в Киев, я не особенно поверил в это, зная, что с некоторых пор его вообще не пускали в командировки (разве что под надежной опекой), потому что помимо путаницы, которую он обычно устраивал на местах, оттуда вслед за ним устремлялись письма от самых различных людей, у которых Федя одолжил деньги. Его разбирали, обсуждали, предупреждали, наказывали, но в конце концов всегда прощали, потому что это был Федя Крохин — а что с него возьмешь…
Как выяснилось уже потом, по возвращении в Москву, и в наш-то отдел пропаганды Крохина перевели из редакционно-издательского за неуклюжую попытку «продвинуть» свой очередной сборник в курируемом им областном издательстве, в котором он тоже кому-то в чем-то «посодействовал». Словом, Федя в очередной раз погорел, и его пересадили подальше от соблазнительного сладкого пирога, но пересадили, как водится, с повышением…
И вот, поднимаясь к себе в номер, чтобы позвонить в редакцию насчет «воображаемого оппонента», я неожиданно столкнулся на лестнице с Федей Крохиным. На ходу поздравив его с назначением и прибытием в стольный град Киев, я хотел бежать дальше, но он, ссылаясь на какое-то неотложное дело, затащил меня к себе.
С первых же слов выяснилось, что неотложной была просьба организовать его выступление по телевидению.
— Да ты ведь только что приехал, — смеялся я, — у тебя еще и командировочные целы, и банкета по поводу своего назначения ты не давал. Зачем тебе выступление?
— Ну как зачем? — тоном застенчивого Альхена из «Двенадцати стульев» произнес Федя. — Все-таки приехал русский поэт, начальник отдела… Тут наша выставка и все такое прочее…
— Что-то в составе писательской делегации я не заметил имени великого русского поэта Феодора Крохина. Может, пропустили по рассеянности?
— Ладно, сделай, пожалуйста! Мне это сейчас очень кстати, и тебе зачтется как внеплановая работа.
— Посмотрим, посмотрим, — уклончиво ответил я, чтобы закончить разговор. — Только времени уже не осталось. Сегодня ведь шестой день Декады, и все оставшиеся передачи расписаны буквально по минутам.
— Пусть снимут что-нибудь…
— Ага, — засмеялся я. — Снимут академическую русскую хоровую капеллу и поставят русского неоклассика Крохина… По техническим причинам.
— Нет, ну в самом деле. Организуй как-нибудь там. В крайнем случае можно Сидорова подключить.
— Откуда — из Москвы?
— Почему? Он здесь, он со мной приехал.
— Ах, вона что! Приехал Сидоров?! Теперь уже не ты с ним, а он с тобой? Ну, верный оруженосец, высоко ты залетел!
