Ехидная усмешка скользнула по его лицу, и он, отойдя к окну и откинувшись назад, словно приглядываясь ко мне, добавил:
— Ты, Ланской, по-моему, сегодня изрядно хватил… Нехорошо пить в одиночестве. Это дурной признак, — и он пьяно захохотал.
— Глеб Васильевич, — в том же бодром тоне, с какого начал, перебил я его смех, — я не беру дурных примеров с начальства. А одиночество чуждо мне в принципе.
Я посмотрел на Веру: она, съежившись как испуганный котенок, сидела на стуле у самой двери. Заметив этот взгляд, Сидоров хотел что-то сказать, но не нашелся или постеснялся произнести. Шея его побагровела, бородавка запрыгала еще сильнее.
— Что ж, я тебя не задерживаю. Ауфидерзейн! — резко выкрикнул он и махнул рукой в сторону.
— Слово это чуждо для моего русского слуха, — с вызовом ответил я. — Между тем я пришел не только попрощаться, но и забрать Веру Петровну.
— Она останется здесь. Ауфидерзейн. Разговор окончен.
Вера в предчувствии скандала чуть приподнялась со стула, чтобы бежать, но не решалась, видимо, оставить нас один на один.
— Вы не можете удерживать ее здесь в это время… Да и нам некогда, нас ждут.
— Я что тебе сказал?! Она останется здесь. Убирайся вон! — заорал, надвигаясь на меня, Сидоров.
— Гнев Ахиллеса облагородил бы вас в трезвом виде… Утром, проспавшись, вам будет стыдно за этот базарный тон.
— Вон отсюда! — не своим голосом завопил Сидоров и бросился на меня с кулаками.
Чем бы кончился этот скандал, трудно предположить, потому что я тоже уже завелся. Но Сидоров кричал, видимо, слишком громко. Из соседнего номера, из-за стены, постучали, потом последовал стук в дверь и за ним стереотипная фраза:
— Уже первый час, не шумите и выпроваживайте гостей…
Сидоров вихрем пронесся мимо меня, распахнул дверь и набросился на горничную, крича, что ему мешают отдыхать, что он будет жаловаться и так далее… Воспользовавшись перепалкой, я схватил за руку Веру, и мы побежали по коридору к поджидавшим нас девушкам. Сидоров бросился было за нами, но горничная, втолкнув его в номер, пригрозила, что сейчас вызовет милицию, и захлопнула дверь…
— Это Ирка догадалась послать ее на помощь, — сообщила Аня, когда мы выходили из гостиницы.
— Тяжелая артиллерия подоспела вовремя, — усмехнулся я.
— Еще бы! Я смотрю — вас нет. Ну, думаю, дело приняло серьезный оборот, — пояснила Ира.
— Надо же, старая развалина! — Никак не могла прийти в себя Вера. — Если бы вы знали, что он выделывал, когда Ирка ушла… Сначала все приставал, чтобы я съела сосиску, и своими ручищами начал было кормить меня. Я вырвала у него эту сосиску и выбросила в окно. Тогда он упал на колени и стал снимать с меня туфлю. Я, говорит, пить из нее буду… Я чуть было ему по роже ногой не съездила…
Пустынным, совершенно обезлюдевшим городом брели мы на вокзал… Свежий, взбадривающий ветерок, порывами налетавший с Волги, развеял неприятное впечатление от сидоровской выходки. Уже с площадки отходящего поезда крикнул я, смеясь:
— Привет поэтам! До встречи в Москве…
В Москве я долго не встречался с Сидоровым, потому что по возвращении из Горького у него случился сердечный приступ и его положили в больницу. Потом наступила пора летних отпусков, потом я уехал в Пермь — и время будто бы сгладило остроту горьковского инцидента. Вместе с тем я чувствовал, что Сидоров поджидает случай, чтобы избавиться от меня, как поступал всегда с неугодными или знавшими о нем что-то лишнее. Однако до поры до времени он маневрировал, чтобы бить наверняка.
В Киеве я решил тоже не мозолить ему глаза, но он сам разыскал меня…
Наутро после «Варшавской мелодии» в номер ко мне постучали. Зоя крепко и безмятежно спала. Я не откликнулся на стук, втайне надеясь, что кто-то ошибся номером. Но вот постучали еще раз, настойчивей.
— Кто? — тихим, измененным и нарочито сонным голосом спросил я, как будто только что проснулся.
— Лень, открой! Это я, Крохин, — прошепелявил из-за двери Федя.
— Что тебе нужно? — зло буркнул я.
— Открой, мне срочно нужно тебя видеть.
— У тебя всегда срочные дела, и всегда не ко времени… Иди к себе, я через полчаса зайду.
— Лень, ну открой же! Серьезно, срочное дело, — настаивал Федя.
— Да что у тебя там прорвалось такое срочное? — ворчал я, слезая с постели.
В это мгновение взметнулось одеяло, и Зоя, испуганно встрепенувшись, тревожно посмотрела на меня.
— Что такое? — прошептала она.
