Я хотел сделать ей знак молчания, но и жесты и слова мои были напрочь парализованы ее взглядом — тревожным, недоуменным, еще не пробудившимся от сна, но уже осознавшим то, что произошло сегодня. И снова как зачарованный смотрел я на эту ослепительную белизну… А за дверью что-то настойчиво бормотал Федя, и я, смешавшись, невольно перевел взгляд на стул, где в беспорядке была брошена одежда. И опять сознание ненужности и никчемности того, что свершилось, охватило меня. Два противоположных чувства, два отношения к Зое и к тому, что было теперь между нами, боролись во мне. Я сел на постель и, уже не слушая того, что бубнил за дверью Крохин, тихо поцеловал Зою в лоб. Она быстро подняла голову и таким открытым, прямым взглядом посмотрела на меня, что я, не зная, как на него ответить, крепко-крепко обнял ее и, поймав губы, повалил на подушку.
— Лень, ну что ты там? Откроешь ты или нет? — уже с заметным оттенком раздражения шепелявил Крохин.
— Я занят. Иди. Я приду к тебе позже, — с резкой озлобленностью выкрикнул я.
Из коридора послышались удаляющиеся шаги.
— Кто это? — спросила Зоя.
— Идиот — то бишь мой новый начальник. Лавры власти лишили его сна и покоя. А разума у него и прежде не было.
— Но теперь он ушел, и мы снова одни, — тихо улыбнувшись, проговорила она. — Знаешь, мне страшно от того, что случилось…
— Почему? — не нашел я ничего умнее этого вопроса.
— Нет, не то. Ты не обращай на меня внимания… Мне хорошо… Сегодня я стала твоей женой…
Меня покоробило… «Ну что ей сказать на это? — думал я. — Начать опять про развод, изобразить неописуемую радость и телячий восторг или сказать всю правду?..» Но вчерашние терзания совести уже настолько были противны мне, что я просто постарался вообще пока ни о чем не думать… Я еще ласкал ее, но на душе было пусто и холодно — отчужденность нарастала с каждой минутой. Она переходила подчас в откровенную враждебность, озлобленность, особенно когда Зоя начинала выяснять, хорошо ли мне с ней, счастлив ли я или что-нибудь в этом роде. И еще — это ощущение подавленности и растерянности удесятерялось от сознания собственной неправоты… Но всему приходит конец. Завершились и наши излияния чувств. Зоя ушла. Правда, ее уход оказался для меня роковым, потому что сменившаяся на этаже горничная засекла Зою, когда она выходила из номера. Горничная заворчала, что у меня ночуют женщины, а я, вместо того чтобы сказать ей, что женщина только что зашла ко мне, резко одернул ее. И тогда она пообещала, что теперь уж меня обязательно выселят.
Я направился к Феде и застал его за, телефонным разговором с Сидоровым. Речь, видимо, шла обо мне, потому что, когда я вошел, Федя приветствовал меня по имени и сказал Сидорову, что перезвонит ему.
— Ну что у тебя тут стряслось? — спросил я.
— Да я зашел узнать, как там у тебя с передачей.
— Отпадает… Все забито до отказа.
— Да ты, наверное, и не связывался ни с кем.
— Ну что ты! Лично заходил на телевидение, упрашивал, — соврал я. — Они и слушать не хотят.
— Ну ладно… Проверни как-нибудь, а? Устрой…
— Здорово ты говоришь! Как будто у меня свой телецентр. Рассуждаешь точно так, как Шапиро: тому подавай каждый день по большой статье с фотографией — и точка!
— Нот, ну почему? Ты скажи: так мол, и так, приехал начальник отдела пропаганды, русский поэт…
— Классик, — в тон Феде подхватил я.
— Можно еще и Сидорова подключить… Типа пресс-конференции руководства книжной выставки.
— Слушай! — обозлился я. — Ты понимаешь русский язык или нет?.. Я не хочу напоминать тебе про банный лист, но ты, ей-богу, напрашиваешься на поговорку.
— Ну ладно, ладно, — решил наконец Федя переменить тему, поняв, что уговаривать меня бесполезно. — Ты завтракал?
— Нет еще.
— Конечно, где тебе! У тебя, я чувствую, шуры-муры, — захихикал он.
— А тебе прямо приспичило. Нет бы позвонить сначала. А то знай барабанит в дверь. Всю гостиницу переполошил.
— И твоих гостей? — ввернул он.
— И гостей.
— Ну ладно, иди занимай столик. Я сейчас приду.
Куда несет нас рок событий…
