И снова остался наедине с собой и с лукавой мыслью, что встречу с Зоей надо отложить до тех пор, пока не посоветуюсь с Милой и не приму окончательного решения. Я прилег на кровать и погрузился в свои размышления об «умненькой девочке Зое», с которой складывалось все не так, как должно было бы быть. Ну а как здесь, собственно, должно быть? Да никак… И ничего здесь не будет. И нечего пытать совесть. Все тут яснее ясного: залетел в своих словесных воспарениях и девчонке закружил голову. Сам-то уже приземлился, а она еще витает в облаках…
Это был исходный пункт моих размышлений, но дальше все начиналось сначала. Как же все-таки устроить эту необходимую и явно вынужденную посадку? Удобоприемлемого варианта я не находил и в своей безвыходности хватался за последнюю спасительную соломинку — лелеял надежду, что неразрешимый для меня вопрос прояснит своим добрым советом и участием верная Мила. Пятнадцатиминутный регламент размышлений завершался обычно именно этим выводом. И поэтому с хронометрической точностью названивал я до тех пор, пока в полшестого не услышал наконец голос Милы. Мы договорились, что минут через пятнадцать — двадцать я подойду к их институту.
Улица была совершенно безлюдной, и поэтому каждый появляющийся здесь человек невольно оказывался на виду. Однако две шеренги могучих кряжистых каштанов могли служить надежным укрытием. Я перешел на противоположную от института сторону и, спрятавшись за огромный ствол, занял наблюдательный пункт. Мила вышла под руку с Надей. Оглянувшись по сторонам и не заметив меня, они не спеша пошли по улице. А я, перебежав дорогу, тихонько подкрался к ним сзади и, резко обняв за плечи, прорычал:
— Здрра-а-вствуйте!
Девушки испуганно вскрикнули и, вырвавшись из моих рук, бросились в разные стороны. Я захохотал.
— Ленька, ты нахал и мерзавец! — первой пришла в себя Надя.
Мила все еще находилась в полушоковом состоянии и смотрела на меня остановившимся взглядом… Некоторое время они отчитывали и стыдили меня, но потом все улеглось, и мы не спеша побрели по улице, потому что Надя должна была дождаться подводившего итоги совещания Сашу Разумовского — «нашего сиятельного графа».
— А вы что же, пораньше смотались? — спросил я.
— Как тут не смотаться, когда друзья терпят стихийные бедствия, — усмехнулась Мила.
— Что, Ланского захлестнула «Варшавская мелодия»? — подхватила Надя.
— Здесь скорее не «Варшавская», а «Киевская». Вернее, не «мелодия», а «вопль утопающего», — дурачился я.
— Этого и нужно было ожидать… «Мелодия» оказалась «прелюдией», — не унималась Надя. — Ну а как соавторство? Надеюсь, успешно?
— Как нельзя… хуже или лучше — не знаю сам.
— Мы в этом не сомневались. Содружество муз чувствовалось еще на спектакле. Только откуда же возник вопль? Или до рецензии дело не дошло?
— Ничего подобного. Все в ажуре. Рецензия и две заметки уже сданы в газеты. Наша фирма никогда не подводит.
— Так что, уж не оборвалась ли твоя «мелодия»? — спросила не принимавшая участия в нашем пикировании с Надей Мила.
— Вот уж не ожидали! — снова включилась Надя. — Она смотрела на тебя такими преданными глазами, что мы так и решили: никакого оппонента из нее не получится, она ни в чем не возразит тебе.
— Кстати, обошлось без оппонента.
— Ах, вон оно что! Они расстались, и теперь Ланской взывает о помощи! — воскликнула Мила.
— К сожалению, мы не расстались. Именно поэтому я и взываю о помощи.
— Так что же все-таки случилось? — переспросила Мила.
— С одной стороны, нависла угроза моей свободе, а с другой — меня, видимо, выселят из гостиницы, — пояснил я, ввернув про гостиницу не столько для красного словца, сколько для намека на случившееся в эту ночь.
— Так, — глубокомысленно начала свои рассуждения Мила, — ну то, что касается «другой стороны», это не страшно. А угроза свободе — личной или общественной? Ты что, набазарил где-нибудь?
— Да что ты! Свят, свят, свят!
— Подожди, подожди! Про какую свободу ты говоришь? — насторожилась Надя.
— Про свою — личную, единственную и несравненную!
— Ты спрашиваешь еще! — усмехнулась Мила. — О какой же свободе может так безнадежно затосковать Ланской?
— Нет, девочки, я запутался окончательно и бесповоротно.
— В чем ты запутался и с кем? Наобещал небось златые горы и Тане, и этой фее? Я ведь предупреждала тебя…
Еще со вчерашней встречи Милы и Зои я заметил между ними скрытую недружелюбность, и мне было немного досадно. Сейчас Мила назвала Зою «этой феей», и мне почему-то не показалось здесь ничего обидного.
— Нет, никому я ничего не обещал… С Танечкой и вообще все в лучшем виде, а вот с Зоей непонятно что получается.
— Не знаю, может, мне так показалось, но эта девочка — крепкий орешек, — не то осуждая, не то поощряя, сбивчиво проговорила Мила.
— Это уж точно… Но мне от этого не легче.
— Ты пообещал ей что-нибудь?
— Да не в этом дело. Видишь, тут все сложней. Мы говорили с ней обо всем. Но говорили как-то отвлеченно. Понимаешь, мы угадываем друг друга с полуслова.
— Видно, не очень-то поняла она тебя, если поверила в твои отвлеченные посулы, — вставила свое словечко Надя.
