На том и порешили. Я рассчитывал выиграть время, и план мой был таков: две недели я нахожусь в свободном режиме и подыскиваю работу, а на исходе этого срока подаю заявление об уходе, как и положено, за четырнадцать дней, — иначе говоря, мне нужно было продержаться на плаву месяц, чтобы дождаться возвращения Тихонова. Затем я свел бы счеты с Сидоровым и Крохиным и уволился бы морально оправданным. Но все вышло иначе. Уже в начале второй недели на имя Сидорова поступила докладная записка Крохина о том, что «старший редактор Ланской Л. А. вот уже больше недели пропадает неизвестно где и в работе отдела никакого участия не принимает…». И опять выводом служила настоятельная просьба принять срочные меры.
Сидоров вызвал меня для объяснения как раз в тот день, когда я договорился о новой работе. Принципиально все было отлажено — за исключением небольшого, но весьма важного в моем положении «но». Этим «но» была характеристика с прежней работы. Несмотря на то что официально такая процедура давно отменена, некоторые осмотрительные кадровики для собственной подстраховки все-таки предлагают представить характеристику. Причем малейшее неудовольствие по этому поводу или затяжка с ее подачей вызывают недобрые подозрения, и прием на работу отпадает сам по себе… Вот и получается что-то вроде заколдованного круга: со старой работы человек уходит, потому что по каким-то причинам не сработался с начальством, а на новую не может устроиться из-за того же самого конфликта, который привел к переходу…
Всю остроту этой бюрократической уловки я осознал в тот день, когда был вызван к Сидорову для объяснения. Предвкушая скорое расставание, я не стал долго распространяться, а сказал, что мое отсутствие было связано с поисками работы.
— Вы злоупотребляете нашим добрым отношением: не ходите на работу, ничего не делаете…
— Я полностью выполняю всю плановую работу, а мои отлучки мы обговорили прежде.
— Но все-таки нужно ставить в известность начальника отдела.
— Глеб Васильевич, вы прекрасно понимаете, что наш конфликт зашел слишком далеко. Мне претит общение с клеветником.
— Пока вы работаете в отделе, вы должны подчиняться общему распорядку.
— Случай здесь исключительный и выходит за рамки общего положения. Я не могу не только разговаривать, но и видеть перед собой этого мерзавца.
— Видите ли, Леонид Александрович, вы еще ничем не заслужили такой привилегии, чтобы начальника вам подбирали по индивидуальному вкусу… Кстати, если уж зашел разговор об этом, то должен вам сказать, что по отношению к Федору Дмитриевичу вы преступили не только общепринятые рамки служебной субординации, но и элементарные законы вежливости. Интеллигентный человек, вы обращаетесь к своему непосредственному начальнику по имени и на «ты», всячески поносите его, грубите ему в присутствии сотрудников отдела и даже при посторонних, приезжающих к нам представителях подведомственных организаций. Вы намеренно подрываете авторитет ответственного работника, руководителя отдела пропаганды… Вы, человек с университетским образованием, работая в идеологической сфере, ведете себя, как невежественный грузчик. О какой пропаганде духовной культуры может здесь идти речь?
— Форма наших взаимоотношений сложилась не вдруг: мы всегда были с Крохиным на «ты»… Другое дело, что теперь, после всех его гнусных пакостничеств, я не могу относиться к нему уважительно ни по служебной линии, ни чисто человечески.
— Но учтите хотя бы то, что Крохин вдвое старше вас, а вы бесцеремонно «тыкаете» ему, как своему сверстнику.
— В общем-то я тоже не мальчик… Между прочим, в наши времена в школах с восьмого класса учителя обращались к ученикам на «вы». И дело здесь не только в возрасте. Воспитанный и корректный руководитель никогда не станет амикошонствовать с подчиненными. Это ведь в конце концов отдает либо невоспитанностью, либо унижением человеческого достоинства. Вот вы, например, хоть и старше Крохина, однако ж называете меня по имени-отчеству, — нашелся вдруг я.
Сидоров криво усмехнулся, видимо приняв мой последний довод как этакий реверанс, и заговорил уже с нотками откровенно звучащего самодовольства: нашел, мол, тоже кого сравнивать — его, человека масштабного и многоопытного, с постоянно попадающим впросак Федей Крохиным…
— У каждого человека свой стиль поведения. Однако, Леонид Александрович, мы от нашей производственной повседневности ушли в слишком высокие материи. И, возвращаясь к предмету нашего разговора, должен со всей определенностью заявить вам, что, несмотря на ваш конфликт, вы не имели права уходить с работы без разрешения. Я понимаю, с Крохиным у вас нелады, но могли вы поставить в известность хотя бы меня?
— Я считал, что с вами этот вопрос согласован. Я ведь и уходил-то либо по делам отдела, либо в связи с трудоустройством.
— Ну и как — вы подыскали уже что-нибудь?
— Подыскал.
— Почему же вы не подаете заявление?
— В ближайшие дни я подам его.
