— А, и о душе вспомнили! Без нее, видно, и всемогущей инженерии обойтись трудно. Так я вам еще и другое напомню. Чуждый вам поэт, романс которого вы, однако, не без удовольствия только что прослушивали, писал, что «история души человеческой, хотя бы самой мелкой и ничтожной души, едва ли не любопытнее и полезнее истории целого народа». Не знаю, какой очередной цинизм подберете вы для характеристики Лермонтова, но только скажу, что не техническим прогрессом в конечном счете определяется смысл жизни, а отношением человека к этому прогрессу. Человек был, есть и остается основой мироздания. Ради его счастья, ради сегодняшнего прогресса люди штурмовали Бастилию и Зимний, насмерть стояли под Бородином и Сталинградом, ради этого поручик Толстой дрался на севастопольском бастионе, а Иван Каляев бросал бомбу в великого князя, ради этого Муса Джалиль писал Моабитскую тетрадь… Все это, по-вашему, имеет косвенное отношение к истории человечества. Это голые абстракции, отвлеченные категории…
Я вошел в раж и уже не давал Косте открыть рта. Растерявшийся Козачек время от времени поворачивал свое пухлое лицо то ко мне, то к Косте и методично, рюмку за рюмкой поглощал принесенный с собой спирт. За весь вечер он не проронил ни слова. Женщины тоже слушали нашу перепалку молча и даже не пытались приглушить остроту спора… А между тем страсти накалялись с каждым словом. Не знаю, каково было у меня лицо в это время, но перед собой я видел перекошенного от злости Костю, — теперь на его лице не было и следа от того первого впечатления благопристойности, не было в его лексиконе и этих реверансовых «уж позвольте», он кричал, свирепея и огрызаясь.
В какой-то момент среди нашего тарарама наметился было некоторый спад температуры: в компании появилось новое лицо — Ариадна.
— Это и есть Ариадна. Помнишь, я говорила тебе о ней в Москве? А это ее работы, — Мила показала на две темперные картины.
Я взглянул на вошедшую, на висевшие над пианино пейзажи, услышал имя — Ариадна! — и словно прозрел внутренним зрением… Ну, слава те господи! Вот уж воистину — дэус экс махина![1] Конец этому осточертевшему — тупейшему и тупиковому — спору! Смена заигранной пластинки, душераздирающе буксующей на одной и той же визжащей ноте. Неожиданное появление сказочной Ариадны представилось мне неким подобием путеводной нити, выводившей нас из мрачного лабиринта словоблудия, из надвигающегося с каждой минутой скандала, который, судя по тону, мог принять самые крайние формы. Непримиримость позиций усугублялась личной неприязнью, и в довершение ко всему мы были изрядно пьяны.
Но, видно, имя Милиной подруги столь же двойственно воплощало трагическую судьбу мифической Ариадны — символа одинокой тоскующей женщины, что, полюбив Тезея, помогла ему одолеть чудовищного Минотавра, а затем была коварно покинута своим возлюбленным на пустынном острове Никсосе. Так и наша Ариадна будто бы повторила в сегодняшней, слишком уж обострившейся реальности лишь финал древней легенды. Правда, вывод этот пришлось сделать уже задним числом. А тогда, на квартире у Милы, я увидел миловидную женщину лет двадцати пяти — тридцати. Иссиня-черные волосы кое-где прорезаны сединой, в узких темно-карих глазах застыла грусть, не пропадавшая даже тогда, когда Ариадна улыбалась. Две глубокие борозды пересекали ее невысокий лоб, а множество тоненьких-тоненьких ниточек паутиной разбегалось у глаз. Но больше всего меня поразили резкие складки, залегшие у тонких губ, — они говорили либо о жестокости, либо о глубоком пережитом горе.
Мы выпили за знакомство Козачкова спирта, и я заговорил об Ариадниных работах. И, как назло, разговор опять вернулся к вопросу о профессионализме в искусстве.
— Между прочим, вот посмотри… — снова начал Костя.
— Я думаю, нам не придется пить на брудершафт, — резко перебил я, когда он обратился ко мне на «ты».
— Ишь ты! — взвился Костя. — Научился хамить, соблюдая этикеты! А между прочим, вы… Нет — ты, ты, ты! Ты еще сопляк передо мной! Доживи до моих седин!
Но в это время я вскочил в таком бешенстве, что не знаю, чем бы все это кончилось, если бы я не услышал — да, да, именно услышал, я ничего не видел, кроме вскочившего мне навстречу Кости, — если бы я не услышал пронзительный голос Милы:
— Как не стыдно! Как не стыдно! Ты совсем потерял все человеческое! Подлец! Горе-ученый! Истерик… — И, зарыдав, Мила выбежала из комнаты. Я и Ариадна бросились вслед за ней.
— И все-таки я договорю, — кричал вслед нам Костя. — Вот Ариадна — и на производстве трудится, и живописью занимается. Так вот и надо… А вас всех — на хлеб и воду! Тунеядцы!..
Мы шли по улице и успокаивали Милу. Нас догнала Валя… Знал бы Костя, что, желая досадить мне, он ударил в самое больное место Ариадны, у которой катастрофически падало зрение от работы копировщицей в конструкторском бюро…
…— Что-то огня нет, — сказала Мила, глядя на окно третьего этажа. — Странно, мы ведь договорились. И Галка должна подойти.
