— Вот это не учел. Ну что ж, придется наверстывать упущенное. Кстати, я вчера звонил вам и не дозвонился.
— А вчера вся «колония» была у Разумовских.
— Я вижу, вы тут не скучаете. Что ж, выпьем за ваше веселое времяпрепровождение!
— Узнаю старого тамаду! — радостно вскрикнула Мила.
…За разговорами да под грибочки быстренько опорожнили принесенные Костей бутылки. Мы только вошли во вкус, как питье кончилось. В застолье Костя опять пытался манерничать, но среди нашего веселого пиршества он как-то терялся, да и не хотелось обращать внимание на его выверты. В основном говорили Мила, Валя и я. Костя делал замечания походя и перекидывался отдельными репликами с Лорой. Застолье шло своим чередом, но отсутствие водочки уже давало о себе знать. Я вызвался сбегать в магазин. Костя сначала отговаривал, убеждая знать меру, но, когда я сказал, что «меры», то есть ведра, мы еще не выпили, согласился проводить меня до дежурного магазина, который вот-вот должен был закрыться… Очень горько раскаивался я потом, что исключительно в пику занудной умеренности Кости настоял на этой экспедиции.
Пока собирались, магазин и в самом деле закрылся. Огромная толпа на все лады увещевала сторожа «пропустить на одну только минуточку». Но сторож, как ему и положено, был неумолим и твердил, что уже сняли кассу. Мы протиснулись сквозь толпу, и Костя попросил пропустить «гостя из Москвы». Сторож недоверчиво осмотрел меня, а я просунул в щель чуть приоткрытой двери свое удостоверение с предусмотрительно вложенной в него рублевкой и очутился в магазине. С нескрываемой завистью смотрели на меня страждущие, когда выходил я с двумя бутылками «Московской». Еще больше удивился Костя:
— Ну-ну, не много ли? Порядочно изволят пить в Москве.
— Умеренно, — с напускной небрежностью бросил я, а потом, чтобы позлить его, добавил: — На сегодняшний день выдвигаю лозунг: «Московскую» пить по-московски!
Мы вернулись в квартиру, и Костя сообщил мой девиз присутствующим.
— Да ведь все мы здесь москвичи! — как-то в сердцах бросила Мила.
— Бывшие, бывшие. Это вам постоянно следует иметь в виду, — назидательно, педагогичным тоном ввернул Костя.
— К сожалению…
— Может, нам пригласить гостеприимных киевлян? — предложил Костя. — Я позвоню Козачку…
Мы продолжали пировать, и я сначала не замечал, что реплики Кости становятся все язвительней и обидней, а когда пришел Козачек — здоровенный мешковатый парень с красным лицом, страсти уже кипели вовсю.
По-моему, скандал начался из-за того, что Костя стал задевать гуманитариев. Конечно, мне нужно было вспомнить совет Милы и не связываться с Костей, но, видимо, винные пары ударили в голову, и я, вместо того чтобы оставить без внимания его подковырки, ответил злой эпиграммой. А Костя, подзадоривая меня, заметил, что на стихотворные выпады не реагирует, ибо искусство, как область бесполезная и никому не нужная, его не трогает. Мне бы тем более проигнорировать эту выспренность — и дело в шляпе. Но я шутя бросил реплику — для чего же, мол, тогда существуют творческие союзы? Вот тут-то Костю и понесло… Он заявил, что профессиональное искусство — это чистейшей воды тунеядство, что в наше время художник-профессионал — невежда, потому что он далек от насущных проблем века, и в первую очередь от технического прогресса, что искусство должно быть предметом досуга людей технически грамотных, — досуга, включая не только моменты постижения искусства, но и создание произведений. Словом, джинн техницизма выскочил из бутылки. И обиднее всего, что это был не подлинный джинн — злой, горячий, яростный, а вялый, отработанный пар лет пять назад прошумевшей дискуссии.
Понимая, что спор этот пустопорожний и бесконечный, я резко, а может быть, даже и грубо оборвал Костю и, чтобы поставить последнюю точку, решил прибегнуть к неопровержимой, как мне казалось, истине. Я начал развивать свою излюбленную теорию о преимуществе общественных наук в формировании личности по самой сути этих наук — гуманитарных, человеческих. Я утверждал, что призвание к естественной науке рано или поздно проявится, если, разумеется, это природный дар. Но для того чтобы быть хорошим специалистом в той или иной области, человек должен обладать запасом общественных — гуманитарных — знаний. Допустим, философия оттачивает диалектику мышления; литература, искусство, художества способствуют развитию человеческой фантазии; и уж совершенно непреложно знание законов исторического развития. Словом, гуманитарные знания в какой-то мере можно сравнить с катализатором технического прогресса.
— Позвольте, но ведь именно это я имею в виду: гуманитарные знания — это приправа, соус к духовной пище технически грамотного человека.
— Если вас так уж тянет на гастрономические аналогии, то скажу, что гуманитарные знания — это исходные компоненты пищи любого человека: хлеб, соль и вода… «В начале было Слово». Эта истина идет еще из времен ветхозаветных, — лихо ввернул я, гордый за эту неожиданно пришедшую мысль.
— Какие еще ветхозаветные времена имеете вы в виду?
— «И в Евангельи от Иоанна сказано, что слово — это Бог»…
