Вчетвером стояли мы у подъезда и гадали, почему не светится окно. Рядом на лавочке вели свои бесконечные пересуды домовые кумушки. Одна из них прояснила положение:
— В нашем подъезде свет отключили…
И тут мы обратили внимание, что ни одно окно от первого до пятого этажа не светится, лишь в некоторых едва теплились слабые отсветы. Шумно комментируя «мрак и невежество», мы на ощупь по темной лестнице поднялись на третий этаж. Звонок тоже не работал, и на наш стук в пролете двери предстала со свечой в руках хозяйка дома. Сначала заговорили все разом, а потом Мила сделала жест в мою сторону и отрекомендовала:
— Леня Ланской — герой школьного романа, обитатель благословенного Разгуляя. — Я невольно улыбнулся не только на шутливое представление, но и на перехваченное Милой мое словечко «благословенный». — А это Таня — архитектор и тоже, как и мы, грешные, бывшая москвичка.
— Ира, — протянула руку хозяйка дома.
— Обладатель штаб-квартиры «московской колонии», — добавила Мила.
Мы вошли в комнату, и от движения воздуха легкими мотыльками затрепетали огоньки свечей, и причудливые полуразмытые тени побежали по стенам. Теплом домашнего уюта повеяло на нас. И то, что в доме отключили свет, оказалось приятным сюрпризом.
— А вот и Дунечка! — в один голос воскликнули Мила и Надя и бросились обнимать шагнувшую им навстречу круглолицую пышнотелую деву. — Знакомьтесь: наша Галочка-Дунечка. Прямо из Европ…
— Уж и не говорите, не говорите, милые девушки, — в такт подругам затараторила Галочка-Дунечка, изображая кокетливую нэпмановскую барыньку. — Навидалась всего, насмотрелась, истомилась — едва с голоду не померла.
— Сейчас мы приведем тебя в чувство.
— Поворачивайся-ка порасторопней да помогай на стол собирать. Небось обленилась в Европах-то…
— Уж и не говорите, не говорите, милые девушки. Уж так там тошно, так тошно — и слова-то родного не с кем сказать. Насилу домой добралась. С горя четыре кило в весе потеряла…
— Сашенька, доиграй с дядей Леней, — обратилась Галя к мальчику лет десяти-одиннадцати, с которым она играла в шахматы, и отправилась на кухню.
— А вы играете в шахматы? — спросил меня мальчик.
— Почти не играю… Да ты ведь, наверное, чемпион, — пошутил я, глядя на его умное сосредоточенное лицо.
— Нет, я только второй год в клуб хожу. Я средне играю.
Пока женщины собирали на стол, я безнадежно проиграл Ириному сынишке три партии.
— Да, вы неважно играете… Может быть, в шашки лучше? — участливо спросил он.
— Я и в шашки играю так же плохо.
— Давайте все-таки попробуем!
— Сашенька, ты, наверное, уже замучил дядю Леню, — предупредительно сказала Ира.
— Мы еще одну партию сыграем. Я уроки все равно не могу делать без света, — немного волнуясь, говорил Саша. В его разговоре ощущалась какая-то рассудительность не по летам. Она чувствовалась в его умных глазах и недетской неторопливости.
— Сашенька, ты сыграешь еще одну партию, а потом возьмешь свечу и пойдешь заниматься, — строго сказала Ира.
— Я не могу при свече, мне темно, я плохо вижу, — упирался мальчик.
Партия в шашки была проиграна мною так же легко, как и три шахматные. Саша снова стал сокрушаться, придумывая всякие оправдания, чтобы поддержать мою репутацию. Он утешал меня, что успех в шахматах зависит от постоянных упражнений, от решения шахматных задач, а я выслушивал его рекомендации, словно мы поменялись возрастами… Но вот накрыли на стол, и мой шахматный урок кончился. Как единственного мужчину меня посадили на председательское место, а Сашу отправили в другую комнату. Мы сидели и слушали рассказы Галочки-Дунечки.
— Дайте хоть хлебушка поесть вдоволь. Изголодалась я там. Дадут к обеду два кленовых листочка, как осчастливят.
— Поделом тебе, Дунька! Не езди по Европам, сиди себе дома на своих харчах, они завсегда сытнее.
Мы шутили, смеялись. Мишенью для шуток было Галино путешествие. Звонче всех звучал колокольчик Надиного смеха. И ничуть не чувствовалось в нашей компании того, что трех из пяти женщин я вижу впервые, а с Таней встретился только позавчера. Всем нам было хорошо и уютно, и мы не замечали ни времени, ни самих себя. Я был на седьмом небе от присутствия Тани, ловил каждый ее жест, каждое слово. А она вела себя просто и непринужденно, шутила и отвечала на шутки. Но она не смешивалась с другими в нашем шумном застолье — она заметно выделялась своей царственной внешностью, своей какой-то особой внутренней сдержанностью. Во всяком случае, она виделась мне такой. И оттого я старался с утроенной энергией.
— Ну что, московская колония! Есть еще порох в пороховницах?.. Я смотрю, что-то мы сегодня без интеллектуальных диспутов обходимся. А?
Я осекся, почувствовав, что сказал это некстати. Ведь и Наде, и Ире, да, наверное, уже и Гале был известен мой «интеллектуальный» скандал с Костей. Я смутился и лихорадочно соображал, как вывести свою неуместную реплику в нейтральную зону разговора. Но Милочка, милая умная Милочка, поняв мою оплошность и замешательство, как бы между прочим обратилась к Наде:
— А где, кстати, Александр Николаевич?
