— Кстати, сегодня нам не дано увидеть более строгой женщины, чем Рыжикова, ибо сеансы — пять, семь, девять, — сказал я, подходя к афише. — Может, пойдем на девятичасовой?
— Нет, это поздно, — возразила Света.
Мы направились к Никитским воротам, оглашая вечернее затишье дружным веселым гомоном… Знакомая и уютная, много раз исхоженная улица Герцена привычно бежала навстречу, маня таинственным полумраком бросавшихся врассыпную переулков, извиваясь меж глыбистыми утесами зданий, озаренных пылающими маяками окон. Здания многое повидали на своем веку, они честно послужили людям, — оттого, наверное, и исполнена их осанка величавого достоинства и степенности. Исконные московские старожилы, они лишены всякой кичливости и парадности. Древние, они не обветшали, а лишь окряжились, вросли в землю. Они не скрипят на ветру о своих недугах, не выставляют напоказ замшелые раны — они на службе. Есть среди них такие, что выстояли в грозном московском пожаре 1812 года, а столетие спустя приветствовали красными знаменами рабочие дружины, шедшие по брусчатке Большой Никитской на последний решительный штурм самодержавия. Они с суровым мужеством ветеранов принимали на себя смертоносный град фашистских фугасок. Они помнят многое…
И все-таки, наверное, каждый год с нетерпением ожидают тех знойных сентябрьских дней, когда снова, как и прежде, огласится многоголосым гомоном эта любимая улица московской юности… Очень любили мы улицу Герцена с ее бурливым клокотанием дней и тихим замиранием вечеров, с привычными древними зданиями и извилистыми лабиринтами переулков, с говорливыми стайками студентов и степенными пенсионерами. Мы бродили здесь словно у себя во дворе, мы чувствовали здесь себя как в своей собственной квартире. Такой она осталась для меня и поныне, и сейчас на ней ощущаешь себя моложе и бодрее.
…Привычно очутились мы у ДК медицинских работников. Там шел очередной спектакль Театра чтеца, отношение к которому у нас всегда было предубежденно скептическим, хотя, честно говоря, мы и не знали толком, что это такое. Походя отпустили какую-то шуточку в адрес театра, и вдруг Света со свойственной ей нетерпимостью к всяким огульным суждениям заявляет:
— А что, может быть, это интересно?
— Тебе, Светик, давно пора осчастливить своим участием эту блистательную труппу. Хватит тебе болтаться по всяким заштатным студиям. Пусть свистнут, и ты не заставишь их ждать! — переиначил я стихотворение Бернса, намекая на программу, которую готовила Света в студии художественного слова. Для большей убедительности я пронзительно свистнул.
— Дурак ты, Ланской! — обиделась Света.
— Не дурак, а свистун, — уточнила Женя.
— Ну вот! Человеку желаешь добра и широкого артистического поприща, а он тебе плюет в душу оскорблениями.
— Это ты ищи себе широкого поприща в своем Студенческом театре, — не сдавалась Света.
— Здесь, Светик, мы выступаем с тобой в разных весовых категориях.
— Ха-ха-ха! — засмеялась Женя. — Ланской выступает в облегченном весе!
— У него и в мыслях легкость необыкновенная.
— Где мне тягаться с фундаментальным мыслительным аппаратом строгой женщины…
Между тем мы уже подходим к Кинотеатру повторного фильма. Рядом, у входа в шашлычную «Казбек», длиннющая очередь, а из приоткрытых окон так и веет аппетитными пряными запахами.
— Может, предадимся чревоугодию? — предложил я, с шумом вдыхая ароматы жареной баранины и замедляя шаг.
— Ланской, тебя так и тянет в злачные места, — не преминула спикировать Женя. — Пойдем, а то и я не устою против этих соблазнов.
— А что, может, действительно вдарим по шашлычкам?
— Смотрите! — вдруг закричала ушедшая вперед Света. — Тут специально для Ланского запустили «Красоток с велодрома»!
— О да! Для общего развития мне совершенно необходимо посмотреть этот фильм. Рыжей тоже нужно для повышения ее профессионального уровня. А вот Лисе это категорически противопоказано: тут пахнет легкомыслием и еще кое-чем, ибо ее физиономические признаки явно предрасполагают к порокам, — заключил я, имея в виду ложбинку на Женином подбородке, в которой мы почему-то усматривали склонность человека к изменам, а в ямочках на щеках — признак лукавства.
— Сам ты легкомысленная Лань! — вспылила Женя, обычно злившаяся, когда я называл ее Лисой и особенно когда напоминал о ложбинке и ямочках.
— Я давно не реагирую на ваши гнусные инсинуации. Однако категорически возражаю против обращения меня в женский род.
— Перебьешься, мы от тебя и не такое слышали, — отозвалась Света.
— Ах, так! Тогда и тебя, строгая женщина, из воспитательных соображений я не допущу на этот фильм.
— Опоздал, я его уже видела.
— Да-а! Я и забыл, что ты имеешь некоторое отношение к этому виду спорта.
— Так же, как и ты. Ты ведь тоже собирался в велопоход.
— Ха-ха-ха! Ланской — красотка с велодрома! — не преминула ввернуть Женя.
— На велодроме я могу быть только красавцем, это первое. А второе: насколько мне известно, вы, милостивая государыня, тоже на досуге по вечерам пробавляетесь этими глупостями.
— Какими? — насторожилась Женя.
— Ну, разными там… велоглупостями, — двусмысленно заметил я.
