— Ха! И сюда мы опоздали. «Красотки» идут на шесть пятнадцать, — быстренько закруглила велотему Женя.
— Вот ведь не везет!.. Светик, смотри, а у нашей Евгении Петровны аж зрение прорезалось: без очков рассмотрела сеанс.
— С тобой поневоле прозреешь, — отшутилась Женя.
— Это уже нетипично. Обычно женщины от моей любви слепнут. А у Лисицыной все наоборот: она прозрела.
— Еще бы! В твоем присутствии держи ухо востро и гляди в оба.
— Слушайте, ну так что дальше? — деловым тоном заговорила Света. — В кино мы уже не попадем. Что вы предлагаете?
— Предаться чревоугодию в этой шашлычной или дойти до «Художественного», — предложил я.
— Нет, это уже поздно. Я поехала, — упорствовала Света.
— Как же ты поедешь? Пошли до «Художественного» — там хоть метро рядом.
Добрели до Арбатской площади. Но в «Художественном» тоже оказался поздний сеанс, да и фильм неинтересный. Идти дальше Света отказалась наотрез. Мы на все лады стали ее уговаривать, и в конце концов она согласилась дойти до Кропоткинской, откуда до Комсомольской ехать без пересадки. Наш балаган переместился на Гоголевский бульвар. У Кропоткинской все начинается сначала, но Света категорично заявляет:
— Я и сюда-то пошла, чтобы ехать без пересадки.
— Между прочим, точно так же без пересадки ты могла бы ехать и от «Художественного» — с Калининской, — заметил я.
— Точно! Вот дура! С вами совсем одуреешь! — спохватилась Света.
— Я же недвусмысленно утверждал, Светик, что влюбленным свойственно терять рассудок и глупеть. Весь вопрос в том, в кого ты влюблена? Моя любовь обычно возвышает женщин.
— Дурак ты, Ланской!.. Ну, пока! — бросила Света на прощанье и скрылась в метро.
А мы с Женей побрели по Кропоткинской к Пироговке и дальше — к Саввинскому переулку. И уже не было слышно ни раскатистого смеха, ни привычного балагана, ни каламбуров. Правда, Женя все еще пыталась поддерживать веселый и непринужденный тон, но мне было не до шуток. Шел второй курс, и я был безнадежно влюблен в Женю. А она словно ничего не замечала и вела себя по всем классическим канонам мною же на горе себе изобретенного и введенного в наш активный обиход балагана. Серьезного разговора по душам — даже подступов к такому разговору — Женя будто бы не замечала и не принимала. Она очень умело лавировала в нашем балаганном лексиконе, при котором мы лихо бросались такими «нежнолиричностями», как любовь, влюбленный, и прочими заветными словами, что и вслух-то не произносятся, а только подразумеваются.
Теперь эти слова мстили за девальвацию их смысла — пусть шутливую, но все же девальвацию…
Несуществующий как Вий,
Обидный призрак нелюбви…
А ведь начиналось-то все, собственно, ни с чего — с самых обыкновенных дурачеств.
Обычно после занятий направлялись мы вчетвером к Охотному ряду и там, в подземном переходе у «Националя», расставались со Светой — она спешила на электричку. Потом втроем возвращались назад к остановке 11-го троллейбуса — уезжала Женя. И уже вдвоем с Валей Филатовой не спеша брели на Арбат к Плотникову переулку, — брели, негромко беседуя о чем-нибудь постороннем. И как-то сами собой исчезали из нашего лексикона двусмысленные «нежнолиричности», слетала напускная бравада, потому что совершенно не вязался с тихим обликом Вали этот залихватский тон. У Вали был нежный и до вкрадчивости ласковый голос, да и сама она казалась какой-то затаившейся. Ее зеленовато-серые округленные глаза смотрели из-под приподнятых бровей удивленно, с чуть заметным испугом и выжиданием. Лишь изредка, когда все вокруг сотрясалось от нашего дружного хохота, в котором робким переливом звучал ее тоненький голосок, в глазах Вали вспыхивали лукавые тихие огоньки.
Валя мне нравилась, это было совершенно очевидно для всех, но личные симпатии ничуть не нарушали нашей общей дружбы. Да и все мои симпатии выражались в том, что я провожал Валю после занятий и среди общего балагана не подтрунивал над ней, а старался оградить от шуток. Словом, это были дружеские, едва-едва наметившиеся отношения, такие же тихие и затаенные, как и сама Валя, и с такими же чуть заметными признаками внимания, как те лукавые беглые огоньки, которые вспыхивали в ее глазах. Это была, наверное, даже не влюбленность, а радость присутствия обаятельной девушки, тихое спокойствие которой действовало на меня особенно благотворно после изнурительного и бурного увлечения Наташей Симоновой — увлечения, еще не остывшего, еще такого свежего и памятного…
