Но пока мы только подружились. Вчетвером сидели на лекциях, вчетвером готовились к занятиям, вчетвером весело коротали наш непродолжительный досуг вечерников. Главным средством нашего сближения был смех, поводы для которого изобретать особенно не приходилось, потому что наш средний возраст определялся восемнадцатью годами, которые всерьез еще ничем не были омрачены, но зато преисполнены самых светлых и радужных надежд на будущее. Каждый из нас приходил на занятия после работы, которая на первых порах по большей части была случайной, а потому и нежеланной, а потому и составлявшей теневую сторону нашего бытия по сравнению с бытием студенческим. Приходя на факультет, мы попадали в свою стихию и давали выход всей необузданной восемнадцатилетней радости. Сейчас даже трудно сказать, чему мы так много и так обильно смеялись. Однако стоило нам сойтись вчетвером, как нашим смехом оглашались раздевалка или коридор, Моховая улица или подземный переход у Охотного ряда; стоило нам вчетвером появиться в аудитории или тесной факультетской читальне на третьем этаже, как вокруг нас образовывалась «мертвая зона», потому что заниматься в нашем присутствии было невозможно. И вместе с тем я помню очень немного случаев, когда кто-нибудь обижался на нас за нарушение порядка, — настолько наш смех и наши дурачества были естественными, непринужденными и заразительными. Это был натуральный «балаган», — кстати, словечко это прочно вошло в наш лексикон и довольно точно определяло состояние нашего безудержного и непритязательного веселья. Что разбирало нас — ума не приложу.
Обычно все начиналось со Светы — с ее трезвой рассудительности, непоколебимого спокойствия и стремления к полной определенности. А еще у нее была слабость к головным уборам, которые обновлялись с периодичностью двух-трех недель. Очередная шляпка служила предметом наших дурачеств ровно столько, сколько ее терпела сама Света. Как только наши шутки начинали истощаться, Рыжикова подкидывала нам свежих дровишек.
— Светик, приветик! — обычно кричал я, встретившись с ней в раздевалке. — В этой кастрюле ты просто неотразима!
— Сам ты чайник! — обиженно огрызнется Света.
Но обижается она только на первую реплику. Тут же на занятиях мы втроем начинаем на все лады обсуждать новую «кастрюлю» и сравнивать ее с предыдущим «грибом». Света сначала сердится, а потом сама подключается к нашей травле. А вслед за «кастрюлей» мы потешаемся над «абажюром», а ему на смену придет «блин», а потом какая-нибудь «амазонка», какой-нибудь «котелок» и всякая иная полуфантастическая абракадабра. Вроде и смешного-то ничего нет, а мы смеемся, шутим и каламбурим. Ко второму курсу мы до того преуспели в своем балагане, что понимали друг друга с полуслова и даже утверждали, что объясняемся между собой не иначе как посредством «третьей сигнальной системы».
Идет зануднейшая лекция по педагогике. Тоска такая, что аж не до шуток. Да и не очень-то не то что словом перекинешься, а даже сгримасничаешь перед всевидящим оком Ольги Кирилловны Гуцковой. «Морской бой» исключается, потому что нужно называть позиции «обстрела» и периодически открывать и закрывать листок, отмечая выстрелы. Даже безобидная «балда» влечет за собой перемещение по столу листка бумаги… Самое милое дело вообще не попадаться на глаза Ольге Кирилловне, то есть не ходить на лекции, а если уж случайно перепутал что-нибудь и попал на первый час, то со второго непременно слиняй, иначе ненароком попадешь в черный список и тогда узнаешь, что такое пе-да-го-ги-ка…
