Часов до девяти — до закрытия Александровского сада — мы готовились к экзаменам, а потом я провожал Женю на Белорусский вокзал, откуда она электричкой 9.44 уезжала на дачу в Усово. Очень ненавидел я это время и эту электричку, каждый раз уносившую от меня Женю неизвестно куда. Электричку я заклеймил гневной филиппикой, которая стала одним из двухсот шестнадцати стихов и двух поэм, посвященных Жене. Но беда в том, что в стихах меня часто подводил формализм приема. Во-первых, свою поэтическую родословную я вел конечно же от символистов и верность знамени утверждал изобретением всяческих замысловатых образов, а во-вторых, в своей гордыне я не мог удовлетвориться существующими стихотворными системами и конечно же хотел создать собственную.
Однако Женя совершенно превратно воспринимала мое новаторство. В одно из многочисленных выяснений отношений — как раз накануне драматической развязки — она упрекнула меня в неискренности и в том, что я только разыгрываю влюбленность. Я отнесся к этому как к шутке и даже не стал возражать, а только усмехнулся — можно ли разыгрывать влюбленность в стихах? И вот тут-то Женя сказала, что и стихи мои неискренние, надуманные и формальные. На это я тем более ничего не мог возразить, потому что оскорблен был до глубины души. Я ожидал всего и готов был перенести любые издевательства, унижения, оскорбления, но только не оскорбление во мне поэта…
— Ну знаешь! — осознав наконец всю горечь обиды, выпалил я. — После этого я тебя не знаю и знать не хочу!.. Все ожидал, только не это!
Я резко повернулся и пошел, с силой вбивая каблуки в асфальт.
— Ха-ха-ха! Пси-их! — раздалось у меня за спиной.
Я медленно остановился и оглянулся: Женя едва держалась на ногах от смеха. Ну что мне было делать? Как понять ее грозные и обидные слова — и тут же такой знакомый и до боли любимый смех, эти лукавые ямочки, явственно обозначившиеся на щеках? А может, она пошутила о неискренности? Ведь не могла же она в самом деле подумать, что все это — балаган…
— Женечка, ну зачем ты так зло шутишь? — совершенно обескураженный, начал я, подойдя к ней.
— Я не шучу, — сквозь смех ответила она.
— Ну неужели ты все это считаешь балаганом?
— Это поза…
— Ну почему, почему ты так думаешь?
— Потому что в нормальных человеческих отношениях выкрутасов не бывает.
— О каких выкрутасах ты говоришь?
— О стихотворных… и о твоих, кстати…
И тут коварная Женя вдруг вспомнила почти двухлетней давности слабую и невыразительную шутку об электричке 9.44, которая в моем стихотворении сравнивалась с убегающей лисой. («У этой электрички 9.44 — лисьи повадки…» — писал я, намекая на фамилию Жени.) И вот теперь она решила свести счеты, тем более что последнее время я все чаще и чаще упрекал ее в «лисьих повадках»… Я вспыхнул: при чем здесь выкрутасы, да еще поэтические, да еще в этом дурацком, давно забытом стихотворении? Ведь хотя бы десятая часть из этих двух сотен — хотя бы двадцать стихов! — все же нравились ей, я ведь знал это. Вот и вчера написал стихотворение. Пускай послушает, пускай скажет, выкрутасы это или как… Каждый раз, принося Жене новое стихотворение, я был совершенно искренне убежден, что это последнее — лучшее из всего написанного.
Как раз в то время я проходил перекомиссию в военкомате, причем возможность призыва в армию была для меня вполне реальной. Армия так армия, я ничего не имел против. Но именно в эти дни мои отношения с Женей очень обострились, и, с одной стороны, уход в армию был для меня развязкой всей неразберихи, а с другой — все наоборот. И вот после предыдущей и накануне нынешней ссоры я написал стихотворение. Оно, как я полагал, было связано по духу с ифлийской поэзией — поэзией «Бригантины». Летосчисление нашего литобъединения мы вели от легендарной «Бригантины» Института философии, литературы и истории имени Чернышевского — ИФЛИ, в котором учился автор знаменитой романтической песни. По предполагаемому родству духа с поэтами предвоенной поры, а также под впечатлением медицинской комиссии военкомата и личных перипетий я написал стихотворение, обращенное конечно же к Жене. И теперь, когда она сказала о выкрутасах и в качестве примера привела это злосчастное стихотворение об электричке, я горделиво и со значением произнес:
— Ну хорошо. Тогда слушай:
Я с достоинством посмотрел на Женю. Она стояла опустив глаза в землю и молчала. Я тоже молчал и ждал. Пауза затянулась.
— Ну что? — не выдержав, спросил я.
— Ничего. Опять поза. «Умру нецелованным» — опять фальшь.
