Вернее, это была не Женя, а какое-то виде́ние: я не только никогда не видел ее такой наяву, но не представлял даже в мечтах. Несмотря на завидные внешние данные, Женя очень небрежно относилась к своей прическе и одежде — она просто не обращала на это никакого внимания. И тут вдруг, как снег на голову, она возникла словно из небытия. В полосатом сине-белом платье, которое еще сильнее подчеркивало ее стройность, и — редкий случай — причесанная, Женя проплыла перед моими глазами из ворот психодрома к входу на факультет. На меня — ноль внимания. Впрочем, у Жени была сильная близорукость, а на улице она ходила без очков, часто не узнавая не только знакомых, но и преподавателей. Но думаю, что на этот раз близорукость была совершенно ни при чем, потому что весь психодром буквально неистовствовал, сочувствуя несчастной жертве разбушевавшегося ревнивца. Ситуация была не совсем ординарная даже для видавшего виды психодрома. Уже без всякого энтузиазма отнес я Де-демону на лавочку и почти машинально задушил. Финал был скомкан, а во мне заговорил совсем уже не пародийный Отелло. Я побежал на факультет.
Женю застал в читальне. Она перелистывала книгу и на мое появление не отреагировала никак.
— О-о! У меня нет слов — одни буквы!
— Сначала нужно сказать: «Здравствуйте», — чуть улыбнувшись, ответила она.
— При вас я забываю все на свете, даже правила приличия. Прошу прощенья… Здравствуйте! — в том же напыщенном тоне продолжал расшаркиваться я.
— Перестань дурачиться… Света не приходила?
— Я никого сегодня не вижу, кроме вас!
— Только сегодня?
— Виноват — со дня сотворения мира.
— Ланской, перестань хулиганить.
— С каких это пор восторги красоты принимаются за хулиганство?
— Кончай восторгаться и бери книги… Ты что сегодня — с ума спятил или перебрал?
— Хоть спятил я давно, но опьянен сегодня. Теперь уже навек, коварная, тобой…
— Шестистопный ямб под Лоханкина мы проходили… Не мешай заниматься.
— Сегодня занятия отменяются ввиду хорошей погоды, заказанной в вашу честь, милостивая государыня.
— Чего ты завелся? Пойди остынь. На тебя жара, что ли, подействовала?
— Нет, не жара, а вы взбесили эти страсти!
— Чем же это я взбесила твои страсти?
— Своим божественным видом…
Дверь в читальню открылась, и вошла Света. Она тоже удивилась, увидев преображенную Женю, но Лисицына поспешила захватить инициативу:
— Светик, приведи в чувство Ланского. А то он сегодня, наверное, перебрал и не дает заниматься.
— Светик, приветик! — перебил я. — Ты посмотри, какой у нас появился ма́трос! Приписан к нашей команде!
— Ха-ха-ха! — засмеялась Света. — Ланской спьяну принял тебя за матрац.
— Эх, Светик! Все-то ты готова опошлить. Матросик, а не матрасик. Причем злющий, рычит на меня, аки тигр.
— Ну чего ты пристал, Ланской? — взмолилась Женя.
— Нет, до чего же все прекрасно и удивительно! Евгения Петровна аж причесана сегодня! В летописи Московского университета это будет отмечено отдельной главой…
— Уж и причесаться нельзя, — смеялась Женя, сверкая переливчатыми жемчугами под алой припухлостью губ, а ямочки так и играли, так и играли на ее щеках. — Мама заставила. Говорит: «Хоть раз приди в университет по-человечески…» Все Усово удивлялось.
Мы были в полном сборе. Поэтому читальня постепенно пустела. Остались только те, у кого крепкие нервы, да еще принципиальные. Они поглядывали на нас с укоризной, а мы входили в раж словоблудия.
— Товарищи, можно потише? — цыкнула было на нас Рита Косова, угловатая неуклюжая девица с античного отделения. Она целыми днями, с открытия до закрытия читальни, штудировала какие-то мудрые фолианты.
— Ритик, сегодня праздник святого Иоргена. Заниматься грешно, — я умиротворенно взглянул на нее.
— Нет, правда, ну можно же потише, — покосилась из-под толстых очков Рита.
— Ритик, замолкаем, уходим в подполье, или, по-античному, в Аид…
— Ланской, тебя сейчас выгонят, — воспользовалась случаем Женя, чтобы перевести тему разговора.
— Разве найдется в мире такая атлантически-античная сила, которая пересилила бы силу русскую, — дурачился я.
— Найдется! И очень даже легко, — с этими словами Женя треснула меня по затылку толстенным учебником зарубежки.
— Рукоприкладство, равно как и книгоприкладство, в заведении, имевшем некогда автономию, недопустимо и оскорбительно. Здесь царствует слово и убеждение! — произнес я.
— Когда люди не понимают ни слов, ни убеждений, приходится прибегать к рукоприкладству… А вообще кончайте балаганить! Занимайтесь!
— В этом божественном облике вдруг вспыхнула страсть к наукам, — не унимался я.
— Ланской, может, ты перестанешь хулиганить!.. А вообще я вижу, с вами сегодня каши не сваришь. Пошли в «Марс»! — вдруг неожиданно сдалась она.
— Вот это дело! — подхватил я.
Спускаясь по лестнице, я продолжал витийствовать:
