— Никогда еще сии стены не созерцали столь дивного видения, как в этот знойный летний день за трое суток до экзамена по литературе средних веков и Возрождения. И вот нисходит в нашу жизнь новое Возрождение, и его воплощение движется по этим чугунным ступеням. И шагами Командора отдается в моем сердце стук новых туфель, которые хранят покой и красоту сих стройных божественных ног… Сбывается многовековая мечта человечества!
— Жень, а Ланской действительно спятил. Он уже бредит.
— А я тебе что говорю? Я поняла это, когда еще шла в читальню. Он носился по психодрому с женщиной на руках…
— Как это? — удивилась Света.
— Очень просто. Она обхватила его за шею, а он мечется с ней около клумбы.
Я ответил для себя, что в данном случае «близорукость» Жени была весьма дальнозоркой: она прекрасно видела все, что происходило на психодроме, еще в то время, когда шла по Моховой… В университетском дворике я оглянулся. На лавочке перед памятником Огареву продолжали сибаритствовать третьекурсники. Галка Боголюбова, увидев меня, простерла в мольбе руки и призывно закричала:
— Оте-е-елло!
— Де-демона! — жалобно, как в первой сцене прощанья, отозвался я и помахал рукой.
— Ха-ха-ха! — рассмеялась Света. — У нас появился свой Отелло. Доморощенный…
Съев в «Марсе» по мороженому, мы отправились заниматься в «Сашин садик», но весь день так и прошел у нас в дурачествах. Между тем экзамен предстоял довольно сложный — причем не только по объему материала, но и по строгости Курилова, у которого почти никто не сдавал с первого захода. Несколько раз принимались мы за чтение, но какая-нибудь случайная фраза снова выводила нас на орбиту балагана. Наконец Света не выдержала:
— Ну вас к черту! Целый день пропал!
— С этим Ланским вообще ничем серьезным заниматься невозможно, — подхватила Женя. — Посмотрим, как он запоет у Курилова…
— Как обычно: своим густым красивым басом, — дурачился я.
— Как бы не завопил дискантом, — предупредила Женя.
— Ради вас, прекрасная, я готов визжать резаным поросенком. Только прикажите! — и я огласил визгом аллейку, где мы сидели среди вышедших на свежий воздух пенсионеров, давно уже с осуждением посматривавших на нас.
Женя и Света грохнули смехом, а на нас со всех сторон посыпались замечания и упреки. Я на полном серьезе стал оправдываться, что мы, мол, готовимся к экзаменам в цирковом училище.
— Вот она, — указал я на Женю, — ходит по канатам, может и по проволоке. А она, — кивнул на Свету, — акробат-неудачник и практикует силовые приемы. А я — фокусник, шпагоглотатель и факультативно осваиваю клоунаду…
Одни поверили, другие поняли издевку и раскипятились пуще прежнего. Я привел еще несколько красноречивых и убедительных аргументов трудности нашей профессии, и мы ушли…
Проводили Свету, и наше настроение будто бы повернулось на сто восемьдесят градусов — мы сразу сникли. Весь путь до Белорусского вокзала был робкой попыткой переориентировать стрелку наших отношений… Вечер был тихий-тихий. Где-то в конце улицы Горького рдел поздний июньский закат, дробившийся в бесчисленных окнах и отражавшийся в огромных зеркалах витрин. Розовый отсвет разлился повсюду: падал на лица прохожих, окрашивал стены зданий — и оттого на душе становилось взволнованно и тревожно. Шли молча, но мне хотелось сказать Жене что-нибудь хорошее и проникновенное. А слов не было, и я боялся слов, боялся спугнуть это тихое очарование. И стихи на ум не шли, потому что даже самые личные и близкие были бы, наверное, слишком громким выражением того, что творилось у меня в душе.
— Ты много прочел? — как бы между прочим спросила Женя.
— Ничего еще, кроме того, что читал раньше.
— А что же ты думаешь делать?
— Выкручусь как-нибудь.
— Выкрутишься! Это тебе не Василечек… Слушай: иди-ка ты домой и начинай заниматься.
Я нахмурился, но сдержал себя… Конечно, в эти тревожные минуты она ничего не могла придумать обидней, чем прогнать меня. До занятий ли мне сейчас?… Еще немного прошли молча. В конце концов я не выдержал:
— Женечка, а ты сегодня и в самом деле необыкновенная…
— Тебе еще не надоело дразнить меня? — не то с обидой, не то с усмешкой резко оборвала она.
— Женечка, ну неужели ты не можешь отличить шуток от…
— Вот я и говорю, — перебила она, — тебе не надоело еще дурачиться?
— Женя, ну что ты говоришь! Я же совсем о другом… Ты ведь все прекрасно понимаешь.
— Между прочим, никогда не поймешь, когда ты кривляешься, а когда говоришь серьезно.
— Ну зачем ты так?.. Я в самом деле не могу больше…
— Вот я и говорю: иди домой и готовься к экзамену. Это полезней, чем рассуждения о необыкновенном.
Умение переводить разговор в иную плоскость было самым страшным оружием Жени. Она превосходно выскальзывала из острых ситуаций и в конце концов сводила дело к тому, что я оказывался или неправым, или неправдивым, или разыгрывающим балаган. И это бесило до глубины души. В тот вечер Женя продемонстрировала, как виртуозно владеет она своим оружием.
