Это был удар в самое сердце — удар, от которого уже не психуют. Я проронил сквозь зубы:
— Что ж, больше этой фальши ты не увидишь и не услышишь. Это последнее.
Повернулся и пошел прочь. Женя окликнула, но я, не оборачиваясь, шел и шел… После ссоры я принял два волевых решения: прекратить отношения с Женей и перестать писать стихи. И конечно же оба мои решения повисли в воздухе. Однако в тот вечер во мне словно надломилось что-то.
Но все это было потом — в конце третьего курса. А на первом я и не подозревал, во что выльются наши дурачества. Я даже не замечал, что день ото дня Женя становится желаннее и необходимей, что в ее отсутствие я уже не нахожу себе места и не могу ни сосредоточиться, ни отвлечься от тяжких мыслей. Угадав мою встревоженность, Женя стала изредка уклоняться от коллективных занятий и готовилась к экзаменам на даче. И сообщала она об этом обычно в самый последний момент — перед тем как войти в электричку. В такие вечера я возвращался домой совершенно подавленным. Мама забеспокоилась, решив, что у меня какие-нибудь нелады с учебным планом. Но сессия шла успешно, и тогда возникло новое подозрение: я переутомился в ночных бдениях… Если бы знала моя добрая заботливая мама, что не наука утомила меня, а бесчисленные анафемы и осанны, которые в эти мимолетные июньские ночи посылаю я милой коварной Жене.
Новый день начинался с томительного, тревожного ожидания в Александровском саду. Света, в силу олимпийски спокойного характера, обычно приезжала в двенадцать — полпервого, Женя — часов в одиннадцать. Если до двенадцати она не появлялась, я шел из сада на шумный психодром — так называлась у нас асфальтированная площадка вокруг овальной клумбы между ректоратом и филфаком. На психодроме в период сессии и все лето до холодов обитала праздная публика гуманитарных факультетов университета, а также геологоразведочного и медицинского институтов. Я был одним из почетнейших завсегдатаев этого уважаемого пространства. И не случайно здесь ходили упорные слухи, что на центральной клумбе мне будет воздвигнут памятник.
Изредка на психодроме появлялся мой старый школьный друг Митька Мартов. Он вообще-то не очень часто осчастливливал альма-матер своим присутствием, потому что после первого курса перевелся с дневного отделения на заочное, работал разъездным корреспондентом, а женившись, и подавно затерялся в чреде постоянно продлеваемых академических отпусков, а потом, перебравшись в Зеленоград, и вовсе пропал из виду. Снова законтачили мы с ним, когда я уже кончил университет, а он обосновался на радио… Но в университетские годы пути наши пересекались разве что на психодроме, который был своеобразным клубом встреч под открытым небом. Здесь всегда находились общие знакомые, через которых можно было что-то кому-то передать, получить нужную информацию, что-то выяснить или, в конце концов, просто развлечься — предаться этакому душевному сибаритству в минуту жизни трудную…
И вот однажды, не дождавшись Жени в саду, отправился я на психодром и сразу попал в вертеп тамошней кутерьмы. Меня окликнули, и я присоединился к компании третьекурсников, хорошо знакомых мне по прежним битвам за поступление на филфак. Я начал отыгрывать только что сочиненную для капустника пародию на шекспировского «Отелло». Де-демоной — так произносилось имя несчастной жертвы разъяренного мавра — была Галка Боголюбова, а я изображал нерадивого студента, пересказывающего «своими словами» содержание бессмертной трагедии: как раз перед экзаменом студента будто бы укусила за язык собака, и он не мог произнести ни слова, кроме трех имен героев — Де-демона, Отелло и Яго. Поэтому утрированное содержание передавалось мимикой и жестами. Когда я, продемонстрировав сюжетные коллизии, ворвался наконец в спальню Де-демоны и, не найдя ни ножа, ни пистолета, подхватил Галку-Де-демону на руки, заметавшись с ней перед клумбой, собираясь то ли задушить ее, то ли бросить в пропасть, — в воротах психодрома показалась Женя.
