Весь путь до Белорусского вокзала был для меня слабой попыткой внести хотя бы минимальную ясность в отношения. Я занял наступательную позицию. Но Женя лавировала с такой легкостью, что оставалась неуязвимой. Все атаки оказались безрезультатными — мой милый противник отступал, не принимая боя, заманивая меня на свою территорию и изматывая силы, чтобы потом партизанским ударом крушить наверняка. В этом маневре у Жени всегда оставался про запас надежный резервный ход: она могла обижаться. Я такой возможности был лишен.
Возникла критическая ситуация. Как за соломинку ухватился я за последнюю возможность поправить дело — ехать до Усова. Уж очень хотелось мне побывать в этом загадочном краю, о котором Женя чуть ли не взахлеб рассказывала такие интригующие истории, что у меня сжималось сердце. Кроме того, я не мог сегодня просто так вот расстаться с Женей. Но мое предложение проводить ее было отвергнуто с такой же безоговорочностью, как и попытка перейти на язык задушевности.
До отхода оставалось около десяти минут, но электричку еще не подавали. Мы стояли на платформе, и я не замечал ничего вокруг: восприятие мое было парализовано, в горле застрял горький комок обиды. А Женя, отлично понимая мое состояние, как ни в чем не бывало щебетала о всякой безделице, ничего общего не имевшей с тем, что, казалось, висело в воздухе. Ее огромные бархатистые глаза почти явно смеялись над моим страдальческим видом, а на щеках еще явственней играли лукавые ямочки. Женя щебетала о чем-то постороннем, но, когда я робко пытался перевести разговор, начинала сердиться. Ее пухлые нежные губки вдруг собирались в трубочку и принимали такое обиженное выражение, что я тут же замолкал. Наступала неловкая томительная пауза. Но Женя, не желая, чтобы заминка была истолкована в мою пользу, и чтобы не терять инициативы, снова начинала говорить, как хорошо у них на даче, и как они до поздней ночи гуляют по лесу или уезжают куда-нибудь на велосипедах, и как она пролезает домой через окно, чтобы мама не заметила позднего возвращения…
Конечно, это была самая настоящая инквизиторская пытка, и я держался из последних сил. Поезд еще не подавали, и положение неопределенности становилось просто мучительным. Чем же все это кончится? Чем? Чем?.. Вот уж действительно вокзал: встречи, расставания — и всегда ожидание. Или спешка. И еще встревоженность… Не люблю вокзалов, не люблю прощаться и особенно не люблю, когда опаздывают поезда. Но самое противное, когда прощание подернуто холодком обиды или напускным равнодушием.
Электричка стояла на перроне не больше двух минут. В этот последний момент Женя снова отвергла мою просьбу проводить ее и вошла в вагон. Я взглянул через окно на ее стройную фигуру в полосатом сине-белом платье, и электричка змеей отползла от перрона. Громыхнув на стыках, она помчалась в какое-то неведомое — ненавистное и вместе с тем дорогое мне Усово.
Домой вернулся в таком состоянии духа, в каком не бывал даже после самых тяжелых сцен с Наташей Симоновой. А дома все то же самое, что и раньше: мама обеспокоена моей встревоженностью, я сажусь писать стихи с прогрессирующим настроением трагичности, мама успокаивается, принимая мою самоуглубленность за усиленную подготовку к экзамену…
Утром, наспех позавтракав, мчусь в Александровский сад и периодически совершаю набеги на психодром и в читальню, но ни Женя, ни Света в Москву не приезжают. Совершенно удрученный и потерянный, кладу я на раскрытый учебник блокнот, и вот уже ложатся на его чистые листы слова моей тревожной песни. И уже не задерживаюсь я, как прежде, на психодроме, а стараюсь незаметно проскочить мимо веселых шумных компаний, разместившихся на скамейках вокруг овальной клумбы.
Следующий день начинается с полного повторения предыдущего. Но только я уже не пытаюсь писать стихи, а твердо решаю прекратить все отношения с Женей… Меня разбирает злость, потому что я отлично понимаю, что все это она устроила нарочно. Ну и пусть, хватит меня дурачить. Нужно задушить в себе это чувство, нужно перебить его чем-нибудь другим. Да в конце концов, мало ли на факультете отличных девчонок. А ее забыть, забыть… Во мне вспыхивает и злость, и гордость, и обида, и нетерпение, и желание высказаться напрямик, и, наверное, столько еще всего, что и придумать невозможно. Во мне все клокочет. И я снова мечусь по своему одинокому ожиданию, замкнутому между Александровским садом и факультетской читальней…
Ты как отзвук забытого гимна…
Перебежав улицу Герцена, я вдруг остановился как вкопанный: от Охотного ряда навстречу мне шла Люся Орлова — золотокудрая прима нашей домпионеровской театральной студии…
