В эти лета два с половиной года — огромный срок. И хотя двадцатилетний возраст еще не пора для сантиментов, но все же оттенок детской умиленности уже дает о себе знать при воспоминании о первых душевных тревогах. Так было и здесь. Я обрадовался Люсе и вместе с тем изумился той перемене, которая произошла в ней: из девочки-подростка она превратилась в ослепительное золотокудрое божество. Если в школьные годы Люся несла свое обаяние с легкой артистичностью и непринужденным изыском, то теперь, повзрослев, и подавно поняла, что ее внешние данные сами за себя говорят. Чувство меры у нее было развито в высшей степени, она умела пронести свою красоту сквозь быстротечности всех мод и увлечений. Но что бы она ни надевала и какую бы прическу ни делала, умела быть модной и оставаться самой собой. Я всегда боялся, что, поддавшись общему настроению, Люся отрежет великолепную золотую косу, или уберет кудряшки со лба, или подведет глаза, или сделает что-нибудь такое, что вполне уместно и допустимо кому угодно, но только не ей… Люся всегда вспоминается мне, когда я замечаю в своих знакомых какую-нибудь чрезмерность, взятую от лукавого.
Накануне экзамена по литературе Возрождения я встретил Люсю именно такой, как и представлял себе всегда. Нет, не такой, как представлял, она словно раскрылась навстречу солнцу с тех пор, когда мы дрожали над замерзшей Яузой. С радостными приветствиями бросился я ей навстречу. И тут же на своих легких крыльях прилетела чеховская «Чайка».
— «Вы похудели, и глаза у вас стали больше», — подал я реплику из последнего действия пьесы.
— «Я все ходила тут около озера. Около вашего дома была много раз и не решалась войти. Давайте сядем…» — подыграла Люся. — Я к вам пришла, — добавила она не то по пьесе, не то от себя.
— «Я точно предчувствовал, весь день душа моя томилась ужасно…»
— А моя истомилась по филфаку, — засмеявшись, закруглила чеховскую тему Люся.
— Тогда пойдем на психодромчик. Филфак начинается с психодрома.
— Что это такое? — удивилась Люся.
— Э-э! Тут особая статья, в двух словах не объяснишь… Так где ты сейчас? Чем ты занимаешься?
— Я же говорю тебе: пришла поступать на филологический. Приемная комиссия работает?
— Работает. А ты разве не учишься?
— Училась… В Связи, но…
— Все-таки посредством связей упекли тебя в Связь?
— Упекли. Два года проучилась, весеннюю сессию до половины сдала, но больше не могу… Решила на филфак.
— Ну и правильно. Здесь жить можно. Особенно если сразу наметишь свое направление и выберешь тему…
— Ой, — вдруг неожиданно перебила меня Люся, — совсем забыла… Тебе привет!
— От кого?
— Угадай!.. Клянусь — не угадаешь!
— Ну, после такой заявочки мне ничего не остается, как сдаться, — развел я руками и в недоумении посмотрел на Люсю, пытаясь вспомнить кого-нибудь из общих знакомых.
— От Петьки!
— Ты что? Откуда он?!
— Вот-вот, и я тоже. Иду к остановке — и вдруг мне навстречу такой фартовый морячок. Встал во фрунт и руку к бескозырке. Я даже растерялась: «Откуда ты?» — «С Балтфлота! Бросаю, говорит, якорь в старой гавани Разгуляя!» — «Ты что, — спрашиваю, — на каникулы?» — «Нет, говорит, по чистой! Вернулся из учебного плавания и подал рапорт». Хочет теперь обратно в МИХМ.
— Странно… Он писал мне из Лиепаи. Даже фотографию прислал — в матросской рабочей робе, в лихо сдвинутой на затылок шапке, с боцманской дудкой на груди стоит у зачехленной шлюпки. Вид бравый — хоть куда… Об уходе из училища и намека не было.
— Не знаю уж: за что купила — за то продаю. Он к тебе заходил, но мама сказала, что ты с утра умчался в университет. Я ему говорю, что как раз туда сейчас отправляюсь. Он хотел меня даже проводить, но я побоялась, что у вас опять вспыхнут мушкетерские страсти, — Люся рассмеялась, — вот он и просил передать тебе привет… Вечером, наверное, зайдет к тебе.
Известие это было очень неожиданным для меня, и я решил, вернувшись домой, узнать все из первых уст, а с Люсей не стал продолжать эту тему, потому что здесь обозначилась тропинка в наше прошлое… С пятого на десятое перебирали общих знакомых, перескакивали на филфак, опять возвращались к прошлому — правда, еще безотносительно к нашему последнему свиданию.
Появление Люси на психодроме не прошло бесследно. Словно под действием магнита потянулись к ней взгляды ребят с соседних лавочек. Люся выгодно вписывалась в «филологическое созвездие». Над психодромом тут же была зафиксирована новая восходящая звезда.
— Ланской, у тебя есть что закурить? — неумело спросил подошедший к нам некурящий Юрка Подкидов.
— Конечно, — бодро ответил я. — Неизменный «Беломорчик».
— А сигарет у тебя нет? Куришь какую-то гадость. Девушка, у вас не найдется сигаретки? — отработанной фразой обратился он к Люсе.
