«Девушка некурящая», — хотел было я уже ответить за нее, но Люся открыла сумочку и достала алую упаковку болгарской «Фемины». Я удивился. И хотя курение девчонок у нас на филфаке было делом сверхобычным и я смотрел на это баловство без всякого предубеждения, но по отношению к Люсе у меня был особый счет. А тут еще салонно-будуарная «Фемина». Пачка оказалась неначатой, и по тому, как неумело распечатывала ее Люся, я поспешил предположить, что сигареты она носит при себе, скорее всего, для форсу. Сейчас я ждал, закурит она или нет…
— Пожалуйста, — проговорила Люся своим глубоким с переливами голосом врожденной актрисы и так же неумело протянула Юрке сигарету, а пачку убрала обратно. У меня отлегло от сердца.
— Вот это другое дело. А то Ланской курит без зазрения совести какой-то шоферский «Беломор-кэмэл».
— Ты и без Ланского найдешь где стрельнуть. А «Беломорчик» не опошляй — истинно русский гигиеничный продукт питания. Другое дело — не по Сеньке шапка. Смотри от «Фемины»-то не задохнись…
— Девушка, — извините, не знаю, как вас зовут, — вы объясните ему, что курить «Беломор» — несовременно и неуважительно к друзьям, — не унимался Юрка, у которого и страсть к курению возникла, видимо, исключительно в связи с появлением Люси.
— Слушай, тебе дали закурить — и чеши по холодку. Нечего пудрить мозги чужим девочкам, — шутливо выпроваживал я Подкидова, вместе с тем довольный, что Люся отмечена вниманием достопочтенных психодромцев.
— Тоже мне монополист! — отозвался Юрка. — Это же махровая домостроевщина! Это даже неэтично — лишать человека радости общения с прекрасным существом.
— Люсенька, у этого…
— Так вас зовут Людмилой? — перебил Подкидов. — Чудесное имя! А я — Юрий, именуемый в святцах Георгием, — поспешил он представиться. Люся в ответ кивнула. — Ланской по дикости своих нравов даже не познакомил нас.
— Люси́, — продолжал я, — у этого отъевшегося тяжеловеса, одурманенного куревом и твоим присутствием, начинаются явные отклонения в подкорковой деятельности, что небезопасно для окружающих и ставит под угрозу его спортивные рекорды, — потешался я над Подкидовым, который и в самом деле занимался штангой. — Учти, что при трагическом исходе вся ответственность перед обществом — я имею в виду общество «Динамо» — ляжет на ту, в честь кого он выкуривал твой же «феминиам».
— Что же ты сразу не предупредил меня об ответственности? — улыбнулась Люся.
— Пока еще не все потеряно, нам лучше смыться. Пошли…
Довольный произведенным эффектом — знай, мол, наших! — я повел Люсю в приемную комиссию. Там сначала заартачились, потребовали характеристику из Института связи, но потом все уладилось, и ей разрешили поступать на общих основаниях.
Выйдя с факультета и не задерживаясь больше на психодроме, мы пешком направились к Разгуляю. Стоял жаркий солнечный день, но за разговором, отвлекшись от своих мрачных мыслей, я не замечал этой изнуряющей московской духоты. Встреча с Люсей заметно взбодрила меня, перевела стрелку душевного барометра. Поэтому я не только обрадовался, когда увидел Люсю, я был благодарен ей. Она возникла словно спасательный круг, брошенный судьбою, чтобы я смог перевести дыхание. Последнее прощание с Женей и особенно то, что она до сих пор не появлялась в университете, произвело во мне такую душевную болтанку, преодолеть которую без посторонней помощи я, наверное, не сумел бы. Я захлебывался в быстрине нахлынувших обид, крутился над какими-то неведомыми бочагами и никак не мог ощутить под ногами твердую почву. Я не мог взяться за подготовку к экзамену, мне ничего не лезло в голову, кроме навязчивых, нахлынувших, словно девятый вал, обидных мыслей о Женином двурушничестве. И вдруг в этом штормовом водовороте, среди затянувшегося беспогодья, как вестник добра и надежды, мне неожиданно блеснул спасительный солнечный луч милого прошлого.
Весь длинный путь от Моховой как-то незаметно прошел в разговорах на самые различные темы. Мы переговорили, кажется, обо всем на свете, — переговорили обо всем, не касаясь главного. И вдруг — уже на Разгуляе, под теми самыми часами, где мы должны были встретиться…
— Ланской, а ты все-таки подлец.
— Я не мог прийти. Честное слово, не мог.
— Что же у тебя было такое чрезвычайное? Другое свиданье, что ли?
— Нет, была репетиция, с которой нельзя было уйти.
— А ты знаешь, что я могла подумать о тебе?
— Знаю. И ты, наверное, была бы права… Даже — ты безусловно была права. Но честное слово, я не мог уйти.
— И еще два с половиной года тоже не мог?
— Люся, не стоит сейчас упрекать меня. Ты можешь, имеешь полное право презирать меня за тот случай. Но единственное, что я могу сказать, и прошу, чтобы ты поверила мне, что всегда я…
Люся со смехом подхватила:
— …думал только о тебе, любил только тебя, всюду искал только тебя, каждый день бродил около твоего дома…
— Перестань!
— Ой, Ленька, нечего оправдываться — никто тебя не обвиняет. Живи себе как хочешь… Только согласись, что в тот раз ты поступил подло.
