Таня спрыгнула с кушетки и обняла меня. Я высвободился и молча продолжал одеваться.
— Ленечка, прости! Не сердись, ну пойми меня… Все действительно вышло очень глупо и нелепо. Давай разберемся. Леня, ну не сердись, я прошу тебя. Выслушай!
— Командировочным на хозяев сердиться не положено, — бурчал я. — Благодарю за гостеприимство.
— Состязаться с тобой в острословии я, конечно, не могу, но, между прочим, это уже жестоко.
— Ничего себе! — взорвался я. — Оскорбить человека — это не жестоко, а ответить на оскорбление — уже жестокость. Логика безупречная!
— Да пойми же ты наконец, — в сердцах вскрикнула Таня. — Пойми, если ты способен что-нибудь понять! Ведь, сказав эти, может быть, и в самом деле обидные слова, я оскорбила прежде всего не тебя, а себя. Тебе сейчас проще — обиделся и хлопнул дверью. Ты уходишь оскорбленный и потому правый. А я? С чем остаюсь я? Со своей неправотой. Даже не то что неправотой, а с неправотой от сомнения… Ты что-то чувствовал, во что-то верил, а я обманула твои надежды, потому что усомнилась. Но знаешь, почему у меня вырвалось все это?.. Ты сам говорил, что пуганая ворона куста боится…
— Я говорил про корову, — усмехнулся я.
— Ладно, не остри. Так вот, знаешь, я — пуганая, я поплатилась за свою доверчивость. А сейчас? Думаешь, мне сейчас легко? Ты, конечно, можешь не считаться с этим, но это так… И именно ты, как никто другой, должен был понять меня.
Таня выплеснула все это на одном дыхании и вдруг, упав лицом в подушку, разрыдалась. А я, растерявшись, стоял посреди комнаты с пиджаком в руках и не знал, что делать. Стало нестерпимо стыдно за эту глупую ссору, вспыхнувшую из-за пустяка, и за идиотские словопрения, и за свою резкость. Кинув в сторону пиджак, бросился я к Тане, бормоча какие-то нелепые слова утешения. А она никак не могла прийти в себя. Вся дрожа от волнения, она пыталась что-то объяснить мне, но я жадно ловил губами ее заплаканный рот и не давал произнести ни слова. Наконец она соскользнула с кушетки и накинула халат. Счастливая и улыбающаяся, подошла к зеркалу и, легким движением собрав в пучок волосы, спросила:
— Ну что, мир?
— Вечный, — только и смог выговорить я.
— Ну а теперь за дела… Пойду сварю кофейку.
Завтракали мы в отличном настроении, не вспоминая случившегося. Нужно было подумать о наступающем дне.
— У тебя на сегодня какие планы? — спросил я.
— Ты же обещал пойти сегодня на «Варшавскую мелодию».
— Ой, как же быть-то?
— То есть как это «как быть»? Ты обязательно должен провести на спектакль Милу и Надю.
— А ты?
— Я сегодня поработаю дома.
— Собственно говоря, спектакль ведь идет недолго. Я покину тебя максимум часика на два.
— Пожалуйста, не думай об этом. Сколько будет, столько и будет. Ты непременно должен быть сегодня с ними.
— Мне и самому хочется сделать им приятное… О! Идея! Я доведу их до театра — даже мы вместе можем проводить их, а потом пойдем куда-нибудь… Мне уже надоела эта «мелодия».
— Нет, Ленечка, не выдумывай, пожалуйста!
— Ладно, посмотрим… Ты дома будешь? Я позвоню тебе. Надо еще билеты доставать…
…Штаб Декады бурлил словно кипящий котел — что-то срывалось, что-то переносилось, что-то уточнялось. И все здесь говорили, требовали, доказывали, двигались, жестикулировали — каждый твердил свое. И оттого суматоха и неразбериха принимала размеры поистине фантастические. Я покрутился там и, поняв, что говорить сейчас о билетах просто бессмысленно, отправился в пресс-центр переждать, когда утренние страсти поутихнут и все войдет в свое русло.
— Куда ты запропастился? Второй день тебя разыскиваю, — набросился на меня Шейнин, едва я переступил порог.
— А что такое? — насторожился я.
— На тебя большой спрос. Звонили из Москвы — с радио, просили сделать репортаж с художественной выставки. У собкора ног не хватает, чтобы все обегать. И еще из газеты — вон там написано из какой — заказали материал по театральной части Декады… Я звонил тебе вчера вечером, не дозвонился. Сегодня утром зашел на этаж — горничная говорит, что ты не ночевал…
Информация Шейнина пришлась мне по вкусу. Во-первых, из Москвы с радио, вероятнее всего, звонил Мартов, — возможно, он предупреждал меня о приезде. Во-вторых, вчера вечером по телефону меня мог разыскивать Шейнин, а вовсе не Зоя, — от этого на душе становилось легче. И в-третьих, заявка на театральный материал тоже очень кстати — решался вопрос с билетами… Видимо, я был в полосе везения.
— Так вот он я! Ну а кто еще меня спрашивал?
— Вон там все обозначено, — кивнул Шейнин на письменный стол.
