Меня почему-то потянуло на Владимирскую горку. Мы шли, и так легко и радостно было на душе, так беззаботно и свободно, что не хотелось ни думать ни о чем, ни говорить. Мы словно попали на необитаемый остров и оттого были счастливы и целовались до самозабвения… Видели небо — и целовались, не видели — все равно целовались, смотрели на Днепр — целовались, исчезал он в зелени склона — опять целовались, не попадались нам люди — мы целовались, попадались — все равно целовались. Так наугад брели мы по бесконечным тропинкам древнего парка, поднимались на холм и сбегали вниз, шли по аллеям и углублялись в заросли… Притомившись от ходьбы, направились к беседке. Уже подходили к ней, и вдруг я вздрогнул от неожиданности: у самого обрыва, облокотясь на ограду и глядя вниз на серебрящийся Днепр, неподвижно стояла девушка в бежевом пальто, в которой я скорее угадал, чем узнал Зою… Я резко остановился и испуганно шепнул Тане, что идти туда не стоит. Она сначала не поняла, но мы уже развернулись и пошли назад.
Едва преодолев испуг, я поспешил оправдаться:
— Не будем нарушать покоя влюбленных.
Поведение мое было настолько несуразным, что Таня сразу заподозрила нечистое. Когда выходили из парка, она с усмешкой заметила:
— А ты действительно не только пылкий, как Вертер, но и изменчивый, как Дон-Жуан. Мила очень точно определила тебя.
— Ваши колкости, милостивая государыня, мне непонятны, — пробовал отшутиться я.
— Куда уж понятней, милостивый государь: на каждом шагу вы встречаете знакомых.
— Общительность, — с напускной непринужденностью бросил я, будто бы не понимая Таниного намека.
— Женщины любят общительных. По себе знаю…
— Приятно слышать… Но кто может сравниться с тобой, мой милый златокудрый призрак!
— Реальные женщины.
— Ну вот, здрасьте! В городе, где я и осмотреться-то не успел, меня подозревают в каких-то темных интригах, — обиженно пробурчал я.
— Ладно, Ленечка, все это чепуха, — примирительно заговорила Таня. — А если что и было, так не в этом дело… — И тут же добавила уже совсем по-другому, грустно и задумчиво: — Знаешь, я очень хорошо чувствую отношение человека.
— Интуиция женщины? — пытался иронизировать я.
— Нет, не только.
— Я шучу… Я обратил внимание, как чутко ты слушаешь стихи. Наверное, ты так же чутко ощущаешь всякую неправоту.
— В жизни все сложней, чем в стихах. В жизни никогда наверняка не угадаешь, где кончается одно и начинается другое.
— Это уж точно.
— Ну а теперь скажи: почему мы не пошли к беседке? Ты увидел там кого-то? Да? Там стояла какая-то девушка. Это из-за нее мы так спешно вернулись назад?
— «Я одинок, как последний глаз у идущего к слепым человека», — еще раз пытался я увильнуть от прямого ответа, по вдруг неожиданно для самого себя добавил: — Какая разница, кто там был… Я люблю тебя, Танечка, очень люблю…
…Тревожным ночным покоем встретила нас улица Кирова…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— …Вот такая глупая история вышла. И представляешь, вся эта финальная белиберда точь-в-точь повторила свое начало. Только здесь мы с Женькой поменялись ролями, и все обошлось без белых роз.
— Каких белых роз?
— Было когда-то такое. Так сказать, минуты верного свиданья. Я ждал ее в условленном месте с четырех часов дня до последнего троллейбуса. А она в это время уже расчудесненько катила на Карпаты… Ты представляешь, каково торчать на улице с дурацким букетом цветов, когда у тебя на физиономии написано, что ты ждешь с томленьем упованья и что тебя прикалывают. Тебе так и кажется, что все смотрят на тебя и все над тобою смеются… Я думал, что это будет последним днем моей жизни. Все разом оборвалось. Я от злости — даже нет, не от злости… Это было какое-то умопомрачение. Так вот эти розы полетели в урну — плевательницу, как мы называли эту штуку. И знаешь, с тех пор я никогда не дарю женщинам цветов…
— Почему?
— Можешь смеяться, но, знаешь, когда человек очень несчастлив, он начинает искать причины своих неудач. Вот я и решил, что все дело в цветах, что цветы приносят только покойникам… Женька словно умерла для меня в тот день — я чувствовал себя как после самой близкой и тяжелой утраты. И представляешь, у меня появилась такая мистическая примета — может, просто такое совпадение, но, как только я подарю женщине цветы, непременно что-нибудь случится, и мы расстаемся.
— Чепуха какая-то.
— Конечно, чепуха. Но, знаешь, говорят, пуганая корова на куст садится. Так вот и я с цветами приосаживаю… А-а! Вообще-то все это глупости.
Приподнявшись на локте, я обнял Таню и склонился, чтобы поцеловать. Взглянул в глаза — ничего не увидел.
— И все-таки ты до сих пор любишь ее. Вот говоришь сейчас и волнуешься.
— Нет, Танечка. Вот уж чего нет, того нет. Это, может быть, единственное, что я могу сказать точно. И, пожалуй, ни о ком я не могу вспоминать сейчас с такой горечью, как о Женьке.
— Но неужели ничего в тебе не дрогнуло, когда она выходила замуж?
