— Все было уже пусто. Горстка пепла, как говорил старик Тагор… Вернее, нет. Что-то всколыхнулось вдруг во время тех предсвадебных встреч. Я понял, что с ее стороны это была даже не разведка боем, а ставка ва-банк. Я своими глазами увидел, что Женька, оказывается, может заплакать… Ну и хватит об этом. Ночь неприятных воспоминаний близится к концу.
Я привстал и потянулся за папиросами.
— Дай сигаретку, — грустно проговорила Таня.
Два огонька, вспыхивая при затяжках, попеременно вырывали из тьмы наши лица.
— А ты любил кого-нибудь так же сильно, как Женю? — нарушила молчание Таня.
— К сожалению, не существует таких инструментов, которыми это можно измерить, — усмехнулся я. — Но однажды, намереваясь объясниться с очень любимой девушкой, я решил арифметически убедить ее в неимоверной силе своей любви. Я живописал свои прежние увлечения, утверждая, что все они, вместе взятые, не содержат и йоты того чувства, которое испытываю к ней. Я рассчитывал, что все услышанное она сложит, разделит, помножит и в результате получит гигантский километраж моей возвышающейся над миром любви и с этих высот я упаду в ее распростертые объятия. Вместо объятий я угодил в тартарары. Синяки дают о себе знать и поныне. Притча немудреная, но поучительная. С меня хватит…
Я затушил папиросу, повернулся, хотел было обнять Таню — и неожиданно встретился с ее холодным взглядом.
— Танечка, милая, ты чего?
— Ничего-ничего. Сейчас пройдет, — она ласково потрепала меня но голове, и словно по мановению волшебника бесследно сгинул мираж тех далеких тревог, что нежданно ворвались в нашу сегодняшнюю ночь.
— Ну и начадили же мы с тобой. Подожди, я открою окно.
Таня легко спрыгнула с кушетки и, подойдя к окну, раздвинула занавески. Первые утренние лучи вспыхнули в ее золотых волосах, ослепительно хлестнули по гибкому стройному телу. Я чуть приподнялся на локте и взглянул на нее.
— Воображение рисует мне остров Кипр, пенистый морской прибой и тебя, о Венера Московская, выходящую на каменистый берег Средиземного моря… Между прочим, говорят, что Венера тоже была блондинкой…
Таня засмеялась, а я продолжал в том же шутливо-возвышенном тоне:
— Где Тициан? Где Джорджоне? Где Ренуар, на крайний случай?.. Их нет под рукой. Но есть я — безвестный русский живописец. И именно мне суждено вписать еще один шедевр в галерею прекраснейших женщин мира…
— А ты к тому же еще и живописец?
— О, несомненно! Но беда в том, что мертвыми материями было сковано мое творчество — недоставало вдохновения и натуры. А потому — приди ко мне!
В один прыжок Танечка очутилась на кушетке и, заключив меня в объятия, повергла навзничь.
— Может ли выпасть большее счастье, чем умереть в объятиях богини!
— Как это умереть? А кто будет создавать шедевр? — приговаривала Таня, все еще не выпуская меня.
— Нет большего шедевра, чем шедевр любви. Все другие — временны и преходящи…
— Справедливости ради следует сказать как раз наоборот. Любовь проходит…
— Тебе это не грозит, ибо ты воплощение вечной красоты, вечной любви, и вообще ты создана для вечности.
— Надо полагать, что через несколько дней эта вечность лопнет мыльным пузырем…
— Танечка, зачем ты так говоришь? — обиделся я.
— А что, разве я не права?
— Ты говоришь сейчас, как Костя — муж Милы.
— Как ни говори, а смысл один и тот же. Ведь так? — вздохнув, сказала Таня и отпустила мою голову.
— Совсем не так, — я приподнялся и, взяв ее за плечи, взглянул в глаза. — Танечка, то, что я сказал тебе тогда, в первый день, совершенно случайно, оказалось вещим пророчеством: «Я не могу без тебя жить».
— Э, чепуха. Преспокойненько укатишь в Москву.
— А тебе хочется, чтобы я остался в Киеве?
— Леня, не играй словами. Ты понимаешь, о чем я говорю.
— Раньше понимал, а сейчас — ничего не понимаю. Раньше в твоих разговорах я улавливал такие слова, как Москва, возвращение… А теперь уже мой отъезд понимается как бегство.
— Во-первых, для меня Москва еще на воде вилами писана. А во-вторых, если и вернусь даже, что из этого?
— Танечка, я не понимаю, тебе что — нужны какие-нибудь официальные подтверждения? Где — у нотариуса или в загсе?
— Ленька, ты — дурак! Я так и знала, что ты сейчас ляпнешь эту чушь. Разве я об этом?
— Может, я и дурак, но, убей меня, я ничего не понимаю из твоих слов.
— Все просто, как апельсин. Пока ты здесь, для тебя все это вечность. А вернешься в Москву, будешь вспоминать об этой вечности как о легком командировочном приключении… Или в лучшем случае продержишься до новой встречи.
Я резко поднялся и сел на край кушетки — все мог предположить, но только не такую оплеуху. Сначала я был просто ошарашен, а потом злость закипела. Но сдержался и процедил сквозь зубы:
— Спасибо, что ты все уже решила за меня. Между прочим, прекратить отношения можно было и без гадостей.
Встал и начал одеваться. Таня некоторое время лежала молча, закинув руки за голову и глядя в потолок.
— Вот тебе и шедевр, — проговорила она.
— Испорченный шедевр, — огрызнулся я.
— Леня, неужели это все? Неужели ты не понял меня?
— Я бы и в жизнь не понял. Но ты, слава богу, сама все растолковала.
