А следом, как бы выдерживая равнение на Глашатая — его неустанный поиск, смелый эксперимент, новаторское языкотворчество, выходит под свет прожекторов новое, но уже громко заявившее о себе поколение поэтов. Кого-то их стихи шокируют, кто-то недвусмысленно крутит пальцем у виска, но большинство собравшихся на Площади Маяковского ждет именно таких неслыханных, будоражащих душу слов…
Втянув голову в плечи и устремив взор к заоблачным высям, поэт словно с оттягом хлещет словами по многотысячной толпе. И толпа то, затаив дыхание, замирает, то взрывается буйным ревом, требуя новых откровений. Но поэт не слышит этого рева. Он в иных галактиках, в эпицентре антимиров, он отрицает отрицание, — он как бы воплощает в себе единство и борьбу противоположностей. Делая крутой вираж, он срывается с Лобного места и на своем «буксующем мотоцикле» устремляется в иные пределы — в город желтого дьявола, где среди «стометровых киноэкранов» бродят призраки «всемирных Хиросим»…
Настроение угадано безошибочно — слова падают на благодатную почву, тут же, на глазах, всходят, идут в рост, набирают силу. И Площадь лютует, лютует неистово… Но у микрофона уже замер в выжидательной позиции — как перед броском в атаку — сухопарый, с резкими, заостренными чертами поэт. Он явно рассержен наступившей заминкой и, не дождавшись полной тишины, начинает чеканить строки:
Резкую акцентированную чеканку сменяет протяжный окающий володимирский говорок:
И действительно, в этот момент, словно по ворожбе, где-то в далеком черном поднебесье проплыла тучка и окропила освежающей влагой многолюдную Площадь. Толпа невольно зашевелилась, а поэт, усмехнувшись, взглянул на небо, кашлянул в кулак и продолжал с заметным воодушевлением, с нарастанием:
За володимирцем следует когдатошний воронежец. Его глуховатый голос переносит слушателей в заснеженную даль Севера:
И многотысячеголовая Площадь Маяковского замирает… Даже монотонный, несмолкаемый гул перегруженных транспортом улицы Горького и Садового кольца не мешает сейчас и не отвлекает внимания.
И снова лютует Площадь. Унять это разбушевавшееся море возможно разве что сверхъестественной, магической силой — силой слова, силой мгновенно сменяющихся пристрастий, силой воистину неземного обожествления Ее Величества Поэзии и Ее Жрецов… И Жрецы, сменяя друг друга, священнодействуют, как заправские разномастые боги, — священнодействуют со своими, им одним свойственными верованиями и культами.
