Вот к микрофону подходит Кумир молодого поколения. Его считают баловнем судьбы, баловнем всеустой славы, которая, кажется, облетела уже весь земной шар. Каждое слово Кумира воспринимается как откровение. И никто — а, возможно, и он сам — не знает, чем возьмет сегодня за горло слушателей — лирической проникновенностью или политической филиппикой. Высокий, худощавый, чуть скандируя и подчеркивая ритм движением руки, он с какой-то особой, несвойственной ему торжественностью начинает… И — в оглушительной тишине замирает чего только не видавшая и не слышавшая за последние годы Площадь Маяковского.
…Как хмельная брага, кружат голову такие стихи, — поэт бьет без промаха, в десятку. Он говорит о том, что у всех на устах, что каким-то горным обвалом вдруг ворвалось в нашу жизнь и перевернуло, казалось, незыблемые ее устои, основы основ — то, в чем и усомниться было немыслимо, с а м о е-с а м о е… И вдруг — как прозрение, как пелена с глаз. Почти сказочный, ослепляющий мираж враз поблек в сумерках жесткой и неумолимой логики фактов — тех, о которых столь же категорично было заявлено когда-то, что они-де — упрямая вещь… Казалось бы, в докладах и постановлениях все было сказано ясно и недвусмысленно. Так ли? В общем-то так, а в частностях — не совсем. Именно эти частности — недомолвки и недоговоренности — и породили невероятную, неистребимую тягу к разгадке всей тайны, всей до конца. Сказали «а» — стало быть, нужно говорить и дальше, ибо любая азбука имеет свое продолжение. Поэтому всякое, даже самое маленькое прикосновение к тайне воспринималось как приближение к заветной истине. Заветное гипнотизировало, властно влекло к себе везде и всюду, а уж тем более — на Площади Маяковского, а уж тем более — в эмоциональном накале поэтического слова… Но море Площади Маяковского ой как неоднородно, — в своих глубинах оно таит все, кажется, спектры человеческих характеров, пристрастий, умонастроений. Здесь отнюдь не прутковское отношение к закону о введении единомыслия в России, здесь в почете заостренная полемичность, здесь скрещиваются клинки мнений… Вот завороженное чудодейственным словом Кумира море будто бы укротило свой нрав, улеглось, вошло в берега. Но не тут-то было! Где-то в отдалении, на периферии Площади уже забурлил говорливый бочажок. И хотя, конечно, ему не перебороть мощной гипнотической стихии общего настроения, но все же он звучит наперекор самому Кумиру…
