Вызов брошен, — вокруг забившего невзначай бочажка происходит заметное оживление. И вот уже вокруг никому не ведомого стихотворца образуется нечто вроде воронки, которая затягивает в свою круговерть все большее число слушателей, создает хоть и незначительный, но отток от безраздельно завладевшего Площадью Маяковского Кумира… В общем-то это тоже один из священных здешних адатов — вызывать огонь на себя, идти наперекор общему мнению, ибо каждый имеет здесь право на свободное самовыражение. Конечно, бойцовские качества Кумира, его слава, его талант позволяют ему без всякого труда «перечитать» своего поэтического — и политического — оппонента, — долго еще держит он в наэлектризованном напряжении Площадь Маяковского. Под занавес ликующая толпа на руках выносит своего Кумира из бушующего моря. Тщетно пытается он разомкнуть эти звонкие кандалы славы. Куда там…
Успокаивается Площадь далеко за полночь. Усталыми и возбужденными разбредаются по домам рыцари этого буйного поэтического ристалища… Но долго еще после таких эмоциональных встрясок не затихает в душе разбушевавшаяся «кинетика». И даже представить себе страшно, куда бы занесла она, если бы не пробуксовка на личном фронте — в этом злосчастном минусовом буераке неумолимой синусоиды…
Смешные и наивные уроки детства. Они пройдены, но не забыты. И теперь иной раз в спешке выскочишь из автобуса и, словно подхлестывая себя, скажешь: «Ну, пошла кинетика…»
Вот и сейчас, когда мы с Зоей вбежали в вагон метро, я сказал, что для дальнейшей беготни, которая предстоит сегодня, нужно набраться «потенциальной энергии». Я имел в виду энергию движения, энергию круговерти и совсем упустил из поля зрения то, что в Зое давно уже, видимо, таились «потенции», но только совсем иного свойства. Пока мы были заняты моими «репортерскими» заботами, в наших разговорах дело не доходило до выяснения личных отношений. Но как только приутихла наша «кинетика», тут же дала о себе знать дремавшая «потенция». Во всяком случае, я вдруг вспомнил, что нужно позвонить Тане и сказать ей о нагромоздившихся на меня делах. Что пришло в голову Зое перед тем, как она заговорила, я не знаю, — а может, просто все это и не выходило у нее из головы с днепровской ночи. Но так или иначе, в тот момент, когда я вспомнил о Тане, Зоя, приложив палец к губам как перед ответом на экзамене, спросила:
— Леня, ты извини меня, но скажи: то, что ты говорил тогда, это правда? Ты в самом деле решил?
— Конечно! — зачем-то слишком бодро начал я. — Разве такими вещами шутят?
— Ты извини, может быть, я глупости говорю, но мне просто не верится…
— Зоенька, — перебил я как можно спокойнее, поняв, что категорический тон беру напрасно и что все-таки лучше прекратить это двурушничество, — я сказал то, что считал нужным, то, что чувствовал. А ты сама как к этому относишься?
— Это так неожиданно, что я не могу еще осознать все до конца… Меня пугает что-то, но, наверное, это вполне естественно. Ты не обращай внимания. Ладно?
Последняя соломинка моей надежды обломилась, и вместе с нею словно что-то оборвалось внутри. Все было совершенно ясно и вместе с тем до того запутано, что я не знал, как быть. Зоя стояла рядом, крепко держась за мою руку, и смотрела мне в глаза так тепло и доверчиво, что сказать ей сейчас всю правду просто не хватало духа. Увидеть в этом счастливом и доверчивом взгляде горе и презрение было выше моих сил. Но нужно было что-то отвечать… И тут я смалодушничал самым подлым образом. Я соврал, чтобы хоть частично разрушить иллюзию счастья. Кроме того, я втайне надеялся, что мои слова если не остановят, то, во всяком случае, насторожат Зою.
